Кстати, само слово «кролик» я впервые услышал именно от отца.
И вот вам рецепт озарения – читай, читай и читай…
К двум часам приходит моя помощница, Валентина. Ей неполных семнадцать лет, и утро она проводит в школе, где, по ее словам, тупеет от идиотских игр. Она нашла меня через блог – однажды вдруг открыла дверь в магазин и заявила с порога, что хочет читать. Вот и сейчас сразу же устраивается за прилавком – распахивает томик «Оливера Твиста».
Я же складываю в сумку десяток отобранных книг и закидываю ее на плечо. Роботакси решаю не вызывать: пройтись по Петербургу пешком – редкое и пока непривычное удовольствие. Солнечный день в разгаре, воздух жарок и густ, он насыщен тяжелыми водяными парами. Город еще полностью не просох, но мох, обметавший стены домов, кое-где уже пожелтел – рободворники счищают его в мешки для мусора. Попадаются даже редкие пешеходы, а по пути я вижу целых два работающих магазина. В новостях сообщали, что горожане постепенно возвращаются в центр, тем более что все системы жизнеобеспечения и без Феба нормально функционируют, у них локальная автономность. Правда, возвращаются в город отнюдь не кролики – те, насколько я понимаю, уже не покинут свои комфортабельные ТРК. Ну что же, как заметил Дмитрий Максимович, профессор, экономист, недавно тоже пришедший в мой Клуб, историю никогда не движет народ, историю движет пассионарное меньшинство.
Через полчаса неторопливой ходьбы, я оказываюсь у знакомого здания нашего Института. Роман, как обычно, сидит в холле на втором этаже, в отделении, так оно называется, долгосрочной реабилитации. Он в полосатой пижаме, перед ним – телевизор, где сменяют друг друга картинки без звука. А еще рядом с ним столик, на котором раскрытый блокнот и увесистый, чтобы было удобнее брать, карандаш. Он никак не реагирует на мое появление, все так же всматривается в экран – там через бескрайнюю степь несется стая сайгаков. И открытая страница блокнота тоже совершенно чиста: не появилось ни новых формул, ни каких-либо торопливых записей. Роман уже три месяца пребывает в таком состоянии, не разговаривает ни с кем, никого из знакомых не узнает, лишь иногда, вдруг, как бы спохватываясь, набрасывает в блокноте несколько уравнений. Герда утверждает, что это нечто феноменальное: вырисовывается целая область совершенно новой, парадоксальной, жутко интригующей математики. И так же иногда он произносит несколько слов на неведомом языке – автоматически включается диктофон, но как лингвисты ни бьются, расшифровать сказанное не удается. Предполагается, что этот язык стремительно эволюционирует. Он чуть ли не ежедневно обновляет и грамматику, и словарный запас. Мы за ним элементарно не успеваем.
Это следствия пережитого нами трансцензуса. У каждого из нас он проявляет себя по-разному. Маша, например, те же три месяца, забросив все, бьется, чтобы воссоздать музыку, которую она слышала во время сеанса. Тоже ничего не выходит, она считает, что в человеческой музыкальной культуре вообще нет таких звуков. Зато Шаймире исключительно повезло: сенсацию на последней выставке произвел ее цикл картин о живых городах. Не знаю, как она это сделала, но при взгляде на полотно сразу чувствуется, что изображен здесь не просто город, а еще и живое, мыслящее существо; краски дикими сочетаниями просачиваются в мозг, говорят, что на презентации было несколько обмороков. У Эльдара наблюдается расщепление личности: он во время психоаналитического сеанса вдруг начинает говорить разными голосами – то мужским, то женским, то вообще лепетать как младенец. Герда же создала теорию «встречного хаоса», и если у нее проявилось что-то еще, то она об этом глухо молчит. А у меня вдруг начал брезжить роман, причем удивительный, непохожий на все, что я писал раньше. Проступает он крохотными разрозненными фрагментиками, и я пока не уверен, что сумею его завершить.
А еще через полчаса я оказываюсь на другом конце города. В данном случае я все же вызываю такси и, скользя взглядом по пейзажу за окнами, отмечаю, как за три солнечных месяца преобразились скверы, сады и парки. Деревья уже ярко зазеленели, кусты тоже покрыты листвой, глянцевитой, упругой, пропитанной тягучими соками, трава на газонах постепенно затягивает земляные проплешины, а перед школой, где Герда ведет занятия по развитию творческого воображения (проще говоря, приучает детей читать), сооружена настоящая клумба: распускаются, взирая на солнце, чашечки желто-красных тюльпанов.
Вестибюль школы пустынен, уроки уже закончились. Занятия, которые здесь Гера проводит, считаются дополнительными. Однако детям они страшно нравятся и, как она мне не без гордости сообщила, их начинают посещать даже некоторые родителя.