Герда закусывает губу.
Я осторожно обнимаю ее за плечи.
- Ты их знала?
- Поверхностно, с Ван Дорреном мы переписывались, сильный математик, оригинальный, читала его статьи. Но, кажется, они добавляли в сому пейотль. Сам понимаешь…
Да, искаженный мир – это риск даже не вдвойне, а втройне.
Чем бы ее отвлечь?
- Я вчера получил письмо от Громека.
Герда фыркает:
- Ладислав по-прежнему неутомим. Что он тебе написал? Что я одержимая, фанатичка, которая погубит нас всех? Что транспарентность непереносима для психики и что мы потом не сможем смотреть друг другу в глаза?
- А мы в самом деле не сможем?
- У каждого есть, что скрывать.
- Интересно, что ты скрываешь.
Я плотнее прижимаю ее к себе.
- Тебе лучше не знать, - отвечает Герда. – Кстати, ничего интересного, просто физиологические подробности. Ты «Дневники» Ренара читал: «мозг не знает стыда»?
- Это не мозг, это кипучее подсознание, которое выбрасывает наверх не только прозрения, но и всякую пенную мутоту. Однако пену мы можем и сдуть. Вот так: фу-у-у…
Я уже откровенно прижимаю ее.
- О господи, - говорит Герда. – Ты тоже неутомим.
- Что в этом плохого?
Она вдруг хмыкает:
- Мы грабим банки. Разве в этом есть что-то плохое? – Поясняет: – Цитата. Из одного древнего фильма.
- А как это было у тебя, расскажи.
- Да я тебе рассказывала уже четырнадцать раз. Странное ощущение, будто падаешь в бездну и одновременно взлетаешь в какие-то яркие небеса…
- И все?
- И все. Остальное увидишь сам.
- Ну значит – взлетим.
Я легонько целую ее в щеку.
Герда выпрямляется.
- Черт бы тебя побрал! Я ведь теперь не засну. Ладно, да провались оно все, пошли!.. Нет, подожди, я выключу этого дурака.
Феб тут же обиженно откликается:
- Зачем меня выключать? – И нравоучительным тоном: - В моменты эротической близости параметры личности становятся наиболее акцентированными. Вы же ученый, вы же исследователь, мадам! Это ценная информация, она нам будет очень полезна.
- О, как ты мне надоел! - восклицает Герда. – Отключись вообще.
- Мадам, ваши действия вступают в противоречие с протоколом…
- Говорю: отключись! Это приказ!
- Приказ выполнен, - нейтральным тоном извещает нас Феб.
В номере воцаряется тишина.
Я спрашиваю:
- Так он действительно отключился?
- Действительно. Приказ есть приказ. Еще не хватает, чтобы он нас записывал.
Она поднимается.
- Секундочку, - прошу я.
Открываю форточку.
За ней – чернота, плеск дождя.
Ветер, словно обрадовавшись, швыряет мне в лицо пригоршню брызг.
В тот день, когда я родился, тоже шел дождь. Правда, не этот нынешний Дождь, который пресса сейчас именует непременно с заглавной буквы, а просто внезапный июльский ливень, бурный, шумный, веселый, и ненадолго – закончился уже через час. Я знаю об этом из рассказов отца. Он даже стал в шутку называть меня «человеком дождя». Мне прозвище нравилось, звучало оно красиво, и лишь позже я чисто случайно узнал, что это метафора для саванта – отсталого, вроде дауна, но при этом с творческими способностями.
Дауном я, разумеется, не был, но отклонения у меня, несомненно, присутствовали. С другой стороны, можно сказать, что в определенном смысле мне повезло. Детство мое пришлось на «Эпоху трех революций». Во-первых, последовал давно ожидаемый прорыв в роботехнике: новые, пластичные, так называемые «живые» материалы позволили автоматизировать практически все непривлекательные формы труда, а во вторых, сопряженный с ним прорыв в области искусственного интеллекта замкнул производство и логистику в кластеры, не требующие участия человека. Работа стала необязательной: базовый доход, гарантированный теперь каждому гражданину, обеспечивал вполне комфортное существование. Управляемый термояд дал нам избыток энергии, биореакторы, синтезирующие тканевые культуры, решили продовольственную проблему, а подключение к виртуалу принесло невиданное ранее разнообразие ощущений. И наконец, это в-третьих, доктрина стабильности, почти мгновенно завоевавшая мир, фактически исключила из жизни межгосударственные конфликты, исчезли причины для конкуренции: экономики стали почти автаркическими, нивелировались различия, сосед за условной границей жил примерно так же, как ты. Пресса писала о наступлении Золотого века. Политики по всему миру клялись, что никому не позволят нарушить «равновесие благоденствия». Или, как выразился президент одной из великих держав: «Все горести и несчастья теперь позади. Отныне на наших часах всегда будет полдень!»