- Так что же Феб? – напомнил я о своем первом вопросе.
Герда как бы споткнулась, недовольная тем, что я ее вторично перебиваю. А затем объяснила мне, что искусственный интеллект даже в принципе не способен справляться с кризисными ситуациями. Тем более – с кризисами такого масштаба. Здесь нужны решения ортогональные, парадоксальные, перпендикулярные, а искин работает лишь с тем материалом, который мы в него заложили. Он не создает ничего нового, он просто рекомбинирует то, что есть, как ребенок, перекладывающий в коробке цветные кубики. Иногда при этом возникают интересные конфигурации, но это все равно то, что есть, а не то, чему следует быть. В данном случае Феб предлагает возведение защитных сооружений – куполов, которые прикроют основные центры нашей цивилизации. Слышали, наверное? В новостях об этом рассказывали. Такой купол уже строится над историческим центром Стокгольма. Аналогичные проекты разрабатываются для Парижа, для Лондона, для Москвы, вообще – для всех крупных столиц. И в дополнение – констелляции малых, но многочисленных куполов, транспортно соединенные с центральным, – в них предполагается разместить основную часть населения. Лет через десять-пятнадцать мы будем жить в полностью изолированной от внешнего мира среде, искусственной, биологически замкнутой, регулируемой, в технологической колыбели, управляемой искусственным интеллектом.
- Ну вот, - заметил я. – Значит, все будет в порядке.
Я сказал это машинально, но, если честно, был потрясен. Оказывается, мы находимся в преддверии катастрофы. И даже уже не в преддверии, а непосредственно внутри нее, в эпицентре глобального катаклизма. Ни о чем подобном я до сих пор не подозревал. В нашем суматошном и крикливом курятнике – режиссеров, сценаристов, продюсеров, специалистов по графике, специалистов по динамическому монтажу, диалогистов, персоналистов-художников и так далее – эта тема вообще никогда не затрагивалась. Изредка мелькало что-то такое в кручении новостей, и о проекте возведения куполов я краешком уха слышал. Но какое это имеет к нам отношение? Ну – непрерывный дождь в Петербурге. Но ведь ни в студии, ни в монтажной у нас с потолка «не капит». Ну сошел на Лондон туман, такой густой, что в трех метрах ни человека, ни машины не различить. Ну пусть с ним сами англичане и разбираются.
Однако ошеломление мое порождено было не только этим. Герда вдруг как-то выпрямилась, хотя, по-моему, даже пальцем не шевельнула. Глаза, словно у разъяренной кошки, блеснули, а в голосе зазвенели горячие от презрения интонации.
- Ну ты совсем кролик, - процедила она, внятно, медленно, гвоздями втискивая в мое сознание каждое слово. – Не понимаешь элементарных вещей: мы уходим, мы оставляем Землю. Мы добровольно заточаем себя в резервацию. Мы капитулируем. Мы становимся на колени и сцепляем на затылке вялые руки. Мы смиряемся с неизбежностью. Мы отказываемся от всего, что делает нас людьми!..
Впрочем, неважно, что Герда тогда сказала. Важно, что прозвучало это стоном раскаленных литавр. Передо мной появился совсем другой человек. В одном из сериалов, который я недавно по обязанности просмотрел, были такие кадры: герой, спасаясь от монстров, бежит через горящий торфяник, собственно, пламени на поверхности еще нет, лишь струйки дыма, пляшущие вокруг сизыми завитками. И вот, когда герой считает, что все уже позади, перед ним вскрывается пасть земли – отверзается бездна, наполненная огнем.
Нечто подобное произошло и с Гердой. Она тоже казалась охваченной силой неистового огня. Она по-прежнему не шевелилась, голоса не повышала, но жар от нее исходил такой, что я боялся, как бы не загорелись книги на стеллажах, как бы не начал плавиться в кабинете линолеум. Она была прекрасна в этот момент. Не то что наши кинематографические девицы, анемичные, с пустым рыбьим взором, умудряющиеся даже во время эротической кульминации жевать какой-нибудь бутерброд.
В общем, меня напрочь закоротило.
Я даже не сразу заметил, что мы уже перешли на ты.
Во всяком случае – с ее стороны.
Все воспринималось как сквозь наркотический дым. Герда мне что-то рассказывала, я ей что-то, по-моему, невпопад отвечал, водила меня по каким-то рабочим и жилым помещениям, вещала о трансцензуальном мышлении, которое сможет пробить традиционный когнитивный барьер, знакомила с какими-то настороженными, но приветливыми людьми, подробно расписывала, как это у нас будет происходить. Она окутывала меня аурой слов. Я ничего в них не понимал, слышал исключительно звуки, рожденные тем же огнем. Я даже не понял, как мы в конце концов очутились в постели – в двухкомнатном номере, спальня и кабинет, где мне теперь предстояло жить. Мы просто там очутились, и все. Видимо, согласие на участие в эксперименте я уже дал. Зато я помню, как после термоядерного соития Герда сквозь порывистое дыхание предрекла, что этого у нас более никогда не будет.