Гул становится громче, и я слышу голос — низкий, глубокий, словно он рождается из самой сути разлома:
— Ты пришёл в мои владения, Альфа Трион.
Я поворачиваюсь, моя броня звякает, и камера следует за моим взглядом, показывая, как тень обретает форму. Это не Квинтессон — это что-то большее, древнее. Огромная фигура, сотканная из тьмы и света, её броня — как осколки звёзд, её сенсоры пылают белым огнём, что слепит меня. Она парит в пустоте, её контуры дрожат, как мираж, и я чувствую, как её энергия вливается в разлом, заставляя искры вокруг меня кружиться быстрее.
— Кто ты? — повторяю я, и мой голос обретает твёрдость, несмотря на холод, что пробирается в мои системы.
— Назови себя!
Фигура наклоняется ко мне, и камера замедляется, показывая её лицо крупным планом — черты, высеченные из эфира, глаза, что смотрят сквозь меня, как будто видят саму мою искру.
— Я — Голос Разломов, — отвечает она, и её голос гудит, как раскаты грома, сотрясающие пустоту.
— Страж между мирами. Ты ищешь её, но твой путь ведёт к гибели.
Я делаю шаг назад, но не отступаю, сжимая "Перо" сильнее. Камера следует за мной, показывая, как тьма вокруг сгущается, как искры энергии начинают кружиться в вихре, подсвечивая мою броню золотыми волнами.
— Я ищу Элион, — говорю я, и мой голос дрожит от напряжения.
— Её искра зовёт меня. Ты не остановишь меня.
Голос Разломов смеётся — низкий, резонирующий звук, что заставляет разлом дрожать. Камера отъезжает, показывая её огромную фигуру, что парит надо мной, её силуэт подсвечивается белым светом её сенсоров.
— Ты смел, Альфа Трион, — говорит она, и её голос становится тише, но от этого ещё более зловещим.
— Но смелость не спасёт тебя. Элион потеряна в разломах, и ты станешь таким же, если продолжишь.
— Потеряна? — я кричу, и мой голос срывается, выдавая боль, что гложет меня.
— Я видел её! Она жива, её искра горит! Я найду её, даже если мне придётся разорвать эту бездну!
Камера приближается к моему лицу, показывая, как мои сенсоры пылают ярче, как решимость борется с отчаянием. Голос Разломов наклоняется ближе, её белые сенсоры сужаются, и я чувствую, как её энергия давит на меня, как будто хочет вырвать мою искру из груди.
— Ты видишь лишь то, что хочешь видеть, — шепчет она, и её голос становится мягче, почти сочувствующим.
— Разломы — это зеркала, Альфа. Они показывают тебе твои желания, но не правду.
Я отступаю, мои ноги трещат по хрупкой поверхности, и камера следует за мной, показывая, как тьма вокруг начинает кружиться, как вихрь, что сжимается вокруг нас. Я поднимаю "Перо", его луч света усиливается, и я кричу:
— Ты лжёшь! Я слышал её голос, чувствовал её тепло! Она ждёт меня!
Голос Разломов выпрямляется, и камера отъезжает, показывая её в полный рост — огромную, величественную, её силуэт сияет, как звезда в сердце тьмы. Она протягивает руку, и из её ладони вырывается поток света, что ослепляет меня, заставляя закрыть сенсоры.
— Тогда докажи, — говорит она, и её голос гремит, как буря.
— Докажи, что твоя искра сильнее разломов. Найди её, но знай — каждый шаг отнимает часть тебя.
Свет гаснет, и я открываю сенсоры, камера замедляется, показывая, как я стою один в пустоте, мой силуэт подсвечивается слабым светом "Пера". Тьма вокруг меня дрожит, и я слышу её голос — Элион, слабый, но ясный:
— Альфа, не сдавайся…
Я поворачиваюсь, мои сенсоры ищут её, но вижу лишь тьму. Камера приближается к моему лицу крупным планом — боль в моих глазах, решимость в моих чертах. Я сжимаю "Перо" обеими руками и шепчу:
— Я найду тебя, Элион. Даже если это последнее, что я сделаю.
Камера медленно поднимается, показывая, как я делаю шаг вперёд, моя фигура исчезает в тенях, ведомая слабым светом её искры, что мерцает где-то вдали. Гул разлома усиливается, и экран темнеет, оставляя лишь эхо моих шагов и её голоса, что зовёт меня из глубины. Я иду дальше, в сердце бездны, где любовь и одержимость — мои единственные спутники, а слова Голоса Разломов эхом звучат в моей голове, как предупреждение, что я не могу игнорировать.
Тьма разлома сгущалась вокруг Альфа Триона, словно живое существо, её холодные щупальца обволакивали его броню, цеплялись за золотые узоры, что некогда сияли гордостью древнего воина. Каждый шаг гулко отдавался в пустоте, звук его тяжёлых ботинок резонировал в этом бесконечном мраке, как эхо давно забытой битвы, растворяющееся в тишине. Пол под ним был хрупким, трещал под весом, как тонкий лёд над бездонной пропастью, и из трещин вырывались слабые струйки света — золотые, призрачные, словно кровь какого-то древнего божества, что текла в венах этого места. Воздух был тяжёлым, пропитанным едким запахом озона и металла, его резкость обжигала, оставляя ощущение, будто он вдыхает саму суть разрушения.