— Орион, поторопись! — крикнул он, его голос был хриплым от напряжения.
— Я не собираюсь драться с ними вечно!
Орион кивнул, его пальцы летали по панели. Он нашёл команду — деактивацию барьера — и запустил её. Столб задрожал, огонь на вершине вспыхнул ослепительно белым, и кабели начали лопаться, осыпая зал искрами. Пол треснул, и из щелей хлынул синий свет, поднимая столбы пыли. Стражи замерли, их синие огоньки мигнули, и они начали отступать, растворяясь в тенях, как призраки.
Но затем зал содрогнулся сильнее, и гул перерос в оглушительный рёв. Пол под ногами раскололся, и из трещины поднялась фигура — огромная, выше любого трансформера, которого Орион видел. Её броня была чёрной, покрытой трещинами, из которых вырывались струи синего пламени. Оптика горела белым, как у Альфы Триона, но тело было искажено: одна рука заканчивалась массивным когтем, другая — пушкой, чей ствол дрожал от энергии. Это был не страж Легиона, а нечто большее — страж Ядра, пробуждённый их действиями.
— Вы осмелились, — прогремел его голос, глубокий и раскатистый, как гром в шахтах Каона.
— Я — Триптикон, воля Искры. Вы не достойны её силы.
Мегатрон выпрямился, вытирая энергон с брони, и его ухмылка стала шире.
— Триптикон? — Он рассмеялся, поднимая клинок.
— Большая мишень. Давай проверим, из чего ты сделан.
Орион отступил, его искра сжалась от страха. Триптикон — имя из легенд, но не титан, как в хрониках, а разумное существо, рождённое Искрой. Его пушка загудела, и луч энергии ударил в пол перед Мегатроном, оставив дымящуюся воронку. Шахтёр увернулся, бросившись вперёд, и рубанул клинком по ноге Триптикона. Лезвие врезалось в броню с фонтаном искр, но тварь даже не дрогнула — она ударила когтем, отбросив Мегатрона к стене с оглушительным грохотом.
— Орион, делай что-нибудь! — крикнул он, поднимаясь, его броня покрылась новыми вмятинами.
Орион бросился к панели, но она была мертва — энергия столба иссякла. Он взглянул на Триптикона, чья пушка снова загудела, и понял: барьер сдерживал не только Искру, но и его. Теперь путь к Ядру был открыт, но цена могла оказаться слишком высокой.
Триптикон шагнул вперёд, его когти вонзились в пол, и зал затрясся. Его оптика
сузилась, фиксируясь на Орионе.
— Ты слышишь её зов, — сказал он, его голос стал ниже, почти шепотом.
— Но она не твоя. Уходи, или я раздавлю вас обоих.
Орион сжал кулаки, чувствуя, как его искра отзывается на слова Триптикона. Он слышал зов Искры — сильнее, чем раньше, — и знал: отступить нельзя. Но как победить стража, чья сила превосходила их обоих?
Мегатрон поднялся, его смех эхом разнёсся по залу.
— Раздавить? — Он бросился на Триптикона, его клинок сверкнул в полумраке.
— Попробуй, жестянка. Я выжил в шахтах. Ты — просто ещё один камень на моём пути!
Битва началась, и катакомбы задрожали, как будто сам Кибертрон чувствовал, что его судьба висит на волоске.
Зал сотрясался от каждого шага Триптикона, его массивная фигура возвышалась над Орионом и Мегатроном, как воплощение древней мощи Кибертрона. Металлический пол трескался под его когтями, и из щелей вырывались струи синего пламени, шипящие в воздухе, как дыхание планеты, разбуженной их дерзостью. Его броня, чёрная и покрытая трещинами, отражала тусклый свет огня на столбе, а белая оптика горела с холодной яростью, пронизывая полумрак. Пушка на его правой руке гудела, накапливая энергию, а когти левой оставляли глубокие борозды в металле, словно он вырезал границы своей территории. Гул, что наполнял катакомбы, теперь исходил от него — низкий, вибрирующий, как рокот машины, что не знала покоя миллионы циклов.
Мегатрон бросился вперёд, его клинок сверкнул в полумраке, как красная молния. Он двигался с яростью шахтёра, привыкшего ломать неподатливый камень, и каждый его удар был пропитан вызовом. Лезвие врезалось в ногу Триптикона, высекает фонтан искр, но броня стража лишь слегка треснула, не поддавшись. Триптикон ответил мгновенно — его коготь мелькнул в воздухе, быстрый и точный, как удар молота, и
Мегатрон отлетел назад, врезавшись в стену с грохотом, от которого обломки посыпались с потолка. Его серебристая броня покрылась новыми вмятинами, но он поднялся, его смех эхом разнёсся по залу — дикий, полный ярости и триумфа.