Я, Нокаут, стоял перед ним, мои сенсоры горели ярким янтарным светом, расширяясь от восторга, что захлестнул меня, как волна. Моя алая броня, ещё не тронутая шрамами времени, отражала этот свет, её полированные пластины дрожали, улавливая каждый отблеск. Я шагнул ближе, мои ботинки звякнули по плитке, что теперь сияла, как зеркало, и в бронёвом стекле терминала мелькнуло моё отражение — юное, полное жизни, но искажённое тенями разлома, что кружились за моей спиной. Это было впервые — я видел разлом не на экранах, не в данных, а живым, настоящим, и он был прекрасен. Чёрный вихрь тянул к себе, его глубина манила, как бездна, что обещает раскрыть все тайны мироздания, а золотые искры танцевали внутри, словно звёзды, зовущие меня к ним.
Я протянул руку, мои пальцы дрогнули, почти коснувшись края разлома, и воздух вокруг стал гуще, пропитанный энергией, что обжигала мои системы. Это было не просто явление — это была сила, древняя и непостижимая, что дышала, жила, смотрела на меня. Моя искра билась быстрее, отзываясь на его ритм, и я чувствовал, как восторг переполняет меня, смешиваясь с оттенком страха, что пробивался сквозь моё благоговение. Что-то в этой тьме шевельнулось — слабое, едва уловимое, как тень в глубине, и я замер, мои сенсоры мигнули, улавливая скачок энергии, что пронёсся через зал.
— Это… невероятно, — выдохнул я, мой голос дрожал, растворяясь в гуле разлома. Я не мог отвести взгляд, мои сенсоры фиксировали каждый всплеск света, каждую искру, что вырывалась из вихря и растворялась в воздухе. Это был не просто разлом — это был ключ, врата, обещание всего, о чём я мечтал узнать. Но где-то на краю моего сознания шевельнулся страх — холодный, острый, как игла, что напоминал мне о словах Квинтессона, о цене, что я ещё не понял.
Лаборатория вокруг меня стала призрачной, её стены растворялись в свете разлома, и я чувствовал себя маленьким, ничтожным перед этой силой, но в то же время великим — частью чего-то большего. Мои пальцы сжались в кулак, и я шагнул ещё ближе, заворожённый, захваченный этим танцем тьмы и света. Разлом смотрел на меня, и я смотрел в него, не зная, что он уже начал менять меня, тянуть меня к судьбе, от которой я не смогу убежать.
Свет разлома угас так же внезапно, как вспыхнул, оставив лабораторию в полумраке, где тени сгустились, как чернила, пролитые на белый лист. Золотые искры растворились в воздухе, и гул, что наполнял зал, сменился тишиной — тяжёлой, давящей, словно стены сжались вокруг меня, готовые проглотить. Я отступил от центра, мои ботинки звякнули по плитке, теперь холодной и тусклой, и мои сенсоры, всё ещё дрожащие от восторга, мигнули, привыкая к затемнению. Но что-то тянуло мой взгляд в сторону — в затемнённый угол лаборатории, где белые стены переходили в мрак, скрывая ряды клеток, что выстроились вдоль дальней стены, как молчаливые стражи.
Я шагнул туда, мои движения стали медленнее, осторожнее, как будто я чувствовал, что пересёк невидимую грань. Клетки, выкованные из тёмного металла, стояли в ряд, их прутья блестели слабым багровым светом, что сочился изнутри. Воздух здесь был гуще, пропитанный едким запахом — не масла, не металла, а чего-то органического, острого, что обжигало мои системы. Мои сенсоры сузились, сканируя пространство, и я заметил его — пустую клетку, что стояла чуть в стороне, её дверца была приоткрыта, а внутри… ничего. Лишь багровая жидкость, густая и блестящая, как кровь, медленно капала с края прутьев, собираясь в лужицу на полу. Каждый звук — кап… кап… — отдавался в тишине, как удары молота по моей искре.
— Где он? — прошептал я, мой голос дрогнул, почти растворившись в мраке. Я знал, кто должен был быть здесь — Сайлентвейв, мой коллега, трансформер с серой бронёй и тихим голосом, что всегда работал рядом, изучая те же данные, что и я. Ещё утром он стоял у соседнего терминала, его сенсоры мигали, пока он записывал наблюдения о разломах. А теперь — пустота. Только эта багровая жидкость, что стекала по металлу, оставляя за собой слабый пар, поднимавшийся в воздух, как призрак его искры.