Я подошёл ближе, мои пальцы дрожали, когда я коснулся края клетки — холодного, липкого от этой жижи. Мои сенсоры мигнули, улавливая слабый след энергии — его энергии, но он был разорван, искажён, как будто что-то вырвало его из этого мира. Тревога сжала мою искру, острая и холодная, как лезвие, что вонзается в броню. Я оглянулся, мои сенсоры пробежались по лаборатории, выхватывая из мрака очертания машин и терминалов, но ничего — только тени, что шевелились на периферии моего зрения, и слабый шорох щупалец, что доносился откуда-то из глубин.
— Они забрали его, — пробормотал я, мой голос стал хриплым, выдавая подозрение, что росло во мне, как ржавчина. Квинтессоны. Их слова о знаниях, их багровые глаза, их обещания — всё это всплыло в моей памяти, но теперь оно выглядело иначе, окрашенное предательством, что я почувствовал в этой пустой клетке. Я отступил, мои ботинки оставили следы в багровой луже, и жуткое чувство охватило меня — смесь ужаса и осознания, что я, возможно, следующий. Лаборатория, что казалась мне храмом знаний, теперь стала могилой, и я стоял в её сердце, окружённый мраком, что скрывал правду, которую я ещё не готов был принять.
Тьма разрушенного города сомкнулась вокруг меня, как саван, укрывая от багровых вспышек, что озаряли горизонт. Я, Нокаут, прятался в тени рухнувшего здания — некогда величественного архива, чьи стены теперь лежали в руинах, их обломки торчали из земли, как кости давно забытого титана. Пыль висела в воздухе, густая и едкая, оседая на моей тёмно-красной броне, что уже не сияла, а тускнела под слоем грязи и шрамов. Ветер, холодный и резкий, гнал её по разбитым улицам, завывая в пустых проёмах окон, и его вой смешивался с далёким эхом взрывов, что доносилось откуда-то из глубин Кибертрона. Здесь, среди теней, я был лишь призраком — беглецом, чья искра ещё горела, но уже слабела под тяжестью того, что я нёс.
Мои пальцы, дрожащие от усталости и чего-то ещё — страха, вины, — сжимали украденный датапад, его холодный металлический корпус казался чужим в моих руках. Я прислонился к обломку стены, её шершавая поверхность царапнула мою броню, и включил устройство. Экран мигнул, оживая слабым голубым светом, что выхватил из мрака моё лицо — измождённое, покрытое пылью, с сенсорами, что тускнели, теряя свой янтарный блеск. Данные Квинтессонов, строки символов и схемы разломов, замелькали передо мной, их холодная логика контрастировала с хаосом, что окружал меня. Это было моё сокровище, мой трофей, вырванный из их лап, но теперь оно казалось мне ядом, что медленно отравлял мою искру.
Я смотрел на эти строки, и перед моими сенсорами всплыли образы — лаборатория, белые стены, багровая жидкость, что капала из пустой клетки Сайлентвейва. Мои пальцы дрогнули, чуть не выронив датапад, и я сжал его сильнее, как будто он мог удержать меня от падения в пропасть воспоминаний. Где-то в глубине моей памяти звучал его голос — тихий, спокойный, полный доверия ко мне, его напарнику. А теперь его нет, и я здесь, один, с этим проклятым устройством, что обещало мне знания, но унесло всё, что у меня было. Мои сенсоры мигнули, их свет стал ещё слабее, и я почувствовал, как усталость, тяжёлая, как рухнувший город, сковала меня.
— Что я наделал? — прошептал я, мой голос утонул в вое ветра, растворяясь среди теней. Я смотрел на датапад, но видел не данные, а лица — Сайлентвейв, другие коллеги, чьи искры угасли в тех клетках. Тень вины легла на меня, холодная и неподъёмная, как обломки, что окружали меня. Я сбежал, я взял их тайны, но какой ценой? Моя броня звякнула, когда я сжался, прижавшись к стене, и меланхолия, густая, как пыль в воздухе, заполнила меня. Это был не триумф — это была ноша, что тянула меня вниз, в темноту, из которой я, возможно, уже не выберусь.
Вдалеке раздался треск — то ли обломок упал, то ли что-то шевельнулось в тенях, и я поднял голову, мои тусклые сенсоры мигнули, сканируя мрак. Я был один, но не одинок — прошлое преследовало меня, его голоса шептались в ветре, обвиняя, напоминая. Я сжал датапад сильнее, его свет отразился в моих глазах, и подавленное чувство сковало меня, но где-то в глубине, под этой тенью вины, теплилась искра — слабая, но живая. Я ещё не сдался. Пока нет.
Тени разрушенного города отступили, и перед моими сенсорами вспыхнуло воспоминание, острое, как лезвие, что вонзается в броню. Я снова оказался в лаборатории Квинтессонов, но не в стерильном зале с белыми стенами, а в глубоком, мрачном помещении, где свет был тусклым, багровым, как запёкшаяся кровь. Зал с экспериментальными машинами раскинулся передо мной — огромный, сводчатый, его потолок терялся в тенях, а стены были увешаны механическими щупальцами, что свисали, как лианы в джунглях из металла. Машины гудели, их низкий рёв смешивался с шипением пара, что вырывался из труб, опутывающих зал, и воздух был пропитан запахом жжёного металла и чего-то острого, почти живого — запахом страдания.