Я стоял в стороне, моя алая броня отражала слабый свет, и мои сенсоры, всё ещё яркие тогда, дрожали, фиксируя сцену, что развернулась передо мной. В центре зала, на платформе, окружённой Квинтессонами, лежал трансформер — его броня, некогда серебристая, теперь была покрыта трещинами и пятнами ржавчины. Его звали Вортекс, я помнил его — он был одним из нас, учёным, что задавал вопросы о разломах, пока его любопытство не привело его сюда. Квинтессоны, их багровые глаза сияли в полумраке, окружили его, их щупальца двигались с точностью хирургов, но с жестокостью палачей.
Они вживляли в него разломные части — чёрные, пульсирующие осколки, что шипели, соприкасаясь с его бронёй, их золотые искры вспыхивали, как крошечные молнии.
Его крики эхом разносились по залу, резкие, отчаянные, они врезались в мои системы, заставляя мою искру сжаться от боли.
— Нет! Остановитесь! — вырывался его голос, хриплый и ломкий, но Квинтессоны не слушали. Одно из щупалец вонзилось в его грудь, вскрывая броню, и багровая жидкость — его жизненная энергия — брызнула на платформу, шипя, как кислота. Я видел, как его сенсоры мигали, тускнея с каждым ударом, как его конечности дёргались, пытаясь вырваться из оков, но машины держали его крепко, их холодная сталь была непреклонной.
Я шагнул вперёд, мои пальцы сжались в кулаки, но ноги словно приросли к полу — я не мог двинуться, не мог остановить это. Мои сенсоры горели, но теперь не от любопытства, а от ужаса, что поднимался во мне, как волна. Квинтессон, тот самый, с багровыми глазами, повернулся ко мне, его шипящий голос прорезал крики Вортекса: — Смотри, Нокаут. Это цена знаний. Это будущее тех, кто служит нам.
Его слова ударили меня, как молот, и я смотрел, как тело Вортекса дрожит, его броня трещит, принимая разломные части, что вливались в него, искажая его форму. Его крики стали тише, превращаясь в хрип, а затем стихли, оставив лишь эхо, что отражалось от стен, как призрак его боли. Я чувствовал себя беспомощным, маленьким перед этой жестокой машиной, что перемалывала искры ради своих целей. Моя искра пульсировала болезненно, и я понял — это не эксперимент, это жертвоприношение, и я был свидетелем, чья очередь могла прийти следующей.
Зал содрогнулся, когда машины замолчали, и Квинтессоны отступили, оставив Вортекса — или то, что от него осталось — на платформе. Его сенсоры угасли, и багровая жидкость стекала по краям, капая в тишину. Я отвернулся, мои сенсоры потемнели, и гнетущий мрак этого места сжал меня, как тиски. Я хотел знаний, но не этого — не этой цены, что платили другие, пока я стоял и смотрел.
Тьма разрушенного города стала гуще, как будто ночь сговорилась с тенями, чтобы укрыть меня от света, что я больше не заслуживал. Я, Нокаут, пробрался в старый ангар — ржавую гробницу, что когда-то служила убежищем для машин Кибертрона, а теперь стояла пустой, её стены гнулись под напором ветра, а крыша зияла дырами, через которые просачивался слабый свет луны. Внутри было холодно, воздух пропитан запахом ржавчины и сырости, а пол усеян обломками — кусками металла и проводов, что хрустели под моими ботинками, как кости под ногами палача. Моя тёмно-красная броня, покрытая пылью и царапинами, звякнула, когда я прислонился к стене, её шершавая поверхность стала моим единственным якорем в этом призрачном месте.
Мои руки сжимали оружие — грубое, недоделанное, собранное из украденных обломков и технологий Квинтессонов. Его холодный металл дрожал в моих пальцах, пока я пытался сосредоточиться, но ветер, что завывал снаружи, нёс с собой голоса — слабые, едва уловимые, но такие знакомые, что моя искра сжалась от боли. — Нокаут… почему ты не остановил их? — шептал Сайлентвейв, его тихий голос вплетался в шум, как эхо из пустой клетки. — Ты обещал… — вторил Вортекс, его хрип пробивался сквозь треск обломков, что качались на ветру. Я закрыл сенсоры, но это не помогло — они были везде, их обвинения звучали в каждом порыве, в каждом скрипе ржавого металла.
Я опустился на колени, пыль взметнулась вокруг меня, оседая на моей броне, как пепел сгоревшего прошлого. Мои сенсоры тускнели, их янтарный свет дрожал, отражая мою усталость и угасающую решимость. Я смотрел на оружие в своих руках — мой ответ, моя месть, — но оно казалось мне бесполезным против теней, что жили во мне. Голоса становились громче, их слова резали, как осколки стекла: — Ты смотрел… ты знал… ты ничего не сделал… — Я сжал оружие сильнее, его края врезались в мою броню, оставляя новые царапины, но боль была ничем по сравнению с той, что терзала мою искру.