— Я не хотел этого, — прошептал я, мой голос дрогнул, утонув в вое ветра, но он звучал пусто, как оправдание, что не могло ничего изменить. Мрачный ангар стал моей тюрьмой, его угнетающая тишина давила на меня, а призрачные голоса обвиняли, напоминая о каждом мгновении, когда я стоял и смотрел, как Квинтессоны забирают их жизни. Моя броня звякнула, когда я сгорбился, и тяжёлое чувство раскаяния сковало меня, как цепи, что я сам на себя надел. Я сбежал от них, взял их тайны, но не спас никого — и теперь их голоса были моим наказанием, их эхо — моей ношей.
Внезапно ветер стих, и тишина рухнула, как обвал, оставив меня одного с этими тенями.
Я поднял голову, мои сенсоры мигнули, выхватывая из мрака очертания ангара — пустого, но полного призраков, что я принёс с собой. Оружие в моих руках стало тяжелее, как символ моего выбора, и я знал: я должен идти дальше, даже если каждый шаг будет напоминать мне о тех, кого я оставил позади. Вина была моей спутницей, и я не мог от неё сбежать — только нести её, пока она не раздавит меня или не даст мне силы отомстить.
Ночь опустилась на лабораторию Квинтессонов, укрыв её мраком, что казался живым, шевелящимся в углах, где свет не мог пробиться. Белые стены, что днём сияли стерильной чистотой, теперь растворялись в тенях, и только экраны терминалов, мерцающие холодным голубым светом, бросали слабые отблески на пол, выложенный плиткой. Их гудение было единственным звуком в этой тишине — низким, ритмичным, как пульс машины, что спала, но могла проснуться в любой момент. Воздух был холодным, пропитанным слабым запахом озона и металла, и каждый вдох отзывался дрожью в моей броне, напоминая мне о том, что я здесь не один — даже если Квинтессоны ещё не знали о моём присутствии.
Я, Нокаут, стоял у терминала, моя алая броня тускнела в полумраке, её полированные пластины отражали свет экрана, как кровь, замершая в ожидании. Мои пальцы, быстрые и точные, скользили по клавишам, вызывая на экран данные о разломах — строки символов, схемы, координаты, всё то, что я видел в их чёрных вихрях и золотых искрах. Я копировал их, тайно, как вор, что крадёт сокровище из-под носа стражей. Мой украденный датапад, подключённый к терминалу, мигнул, принимая поток информации, его слабый свет дрожал в моих руках, как маяк, что мог выдать меня в этой темноте.
Мои сенсоры горели янтарным светом, их свечение было ярким, но я заставлял их работать тише, сканируя комнату с осторожностью загнанного зверя. Они пробегали по теням, выхватывая очертания машин, что стояли вдоль стен, их щупальца висели неподвижно, но я знал — одно неверное движение, и они оживут, их багровые глаза вспыхнут, как факелы. Я слышал их шорох — слабый, едва уловимый, как дыхание за моей спиной, и каждый звук заставлял мою искру сжиматься от адреналина, что бурлил во мне, как топливо в перегретой системе. Это был риск, безумный и отчаянный, но он же был моей надеждой — шансом вырвать их тайны и использовать против них.
— Быстрее, — пробормотал я себе под нос, мой голос был едва слышен, заглушённый гудением терминалов. Мои пальцы двигались с решимостью, что граничила с безрассудством, копируя файл за файлом, пока датапад не заполнится. Я чувствовал, как время сжимается вокруг меня, как невидимые тиски, и мои сенсоры мигнули, уловив слабый скачок энергии где-то в глубине зала. Квинтессоны могли появиться в любой момент — их шаги, их шипящие голоса, их щупальца, что тянулись бы ко мне, как сеть. Но я не остановился, моя искра пылала, подстёгиваемая смесью страха и надежды, что я смогу уйти с этим знанием.
Экран мигнул, завершая загрузку, и я выдернул датапад, его свет погас, оставив меня в темноте. Мои сенсоры сузились, сканируя комнату ещё раз, и я отступил в тень, прижав устройство к груди, как сокровище, что стоило мне всего. Напряжённая тишина давила на меня, но в этой скрытности, в этом риске, я чувствовал себя живым — впервые за долгое время. Я сделал шаг к выходу, мой ботинок звякнул по плитке, и адреналин вскипел во мне, неся с собой слабый намёк на надежду: если я выберусь, это станет началом моего отмщения.
Лаборатория преобразилась в мгновение ока, её стерильные стены и гудящие машины отступили перед хаосом, что я сам вызвал к жизни. Я, Нокаут, стоял в центре управления разломами — огромном зале, где воздух дрожал от энергии, а пол под моими ботинками вибрировал, как живое существо, готовое разорваться. В центре возвышалась колонна, опутанная проводами и трубками, её поверхность сияла багровым светом, пульсируя в ритме с разломами, что я видел в своих кошмарах. Терминалы, выстроенные полукругом, мигали в панике, их экраны заливались красными предупреждениями, пока мои пальцы, быстрые и уверенные, вводили команды, что должны были стать моим бунтом. Моя алая броня, уже покрытая царапинами, отражала этот свет, её блеск смешивался с искрами, что начали вырываться из перегруженных систем.