Ещё один взрыв сотряс землю, и я рванулся вперёд, заставляя себя бежать, прочь от этого кошмара. Моя броня звякнула, когда осколок ударил в плечо, оставляя новый шрам, но я не остановился. Я бежал, оборачиваясь в последний раз на горящие руины, что рушились в ночь, унося с собой всё, что я знал — и всех, кого я потерял. Трагедия этого момента врезалась в мою искру, и я знал: этот огонь будет преследовать меня, его эхо будет звучать в каждом шаге, что я сделаю дальше. Я сбежал, но не освободился — лишь унёс с собой их тени, что теперь жили во мне.
Ночь в разрушенном городе стала глубже, её тьма укутала меня, как плащ, что скрывал мои шрамы от глаз мира. Я, Нокаут, забрался на крышу рухнувшего здания — некогда гордого небоскрёба, чьи остовы теперь лежали в пыли, а верхний ярус, покосившийся и разбитый, стал моим временным пристанищем. Пол подо мной был усеян трещинами, из которых торчали ржавые прутья, а края крыши обрывались в пустоту, открывая вид на бесконечные руины Кибертрона. Ветер, холодный и резкий, гнал по воздуху пепел, что оседал на моей тёмно-красной броне, её шрамы и царапины блестели в слабом свете луны, что пробивалась сквозь рваные облака, отражаясь в моих пластинах, как в зеркале, разбитом временем.
Я стоял у края, мои ботинки звякнули о металл, и смотрел на горизонт — мрачный, бесконечный, где багровые вспышки далёких взрывов всё ещё озаряли небо, как последние вздохи умирающего мира. Мои сенсоры, тусклые от усталости, мигали слабо, их янтарный свет дрожал, пока я вглядывался в эту пустоту. Ветер нёс пепел, и он кружился вокруг меня, как призраки прошлого, что я не мог отпустить
— Сайлентвейв, Вортекс, все те, чьи голоса звучали в моей памяти, обвиняя и моля. Моя броня, покрытая пылью и следами огня, казалась мне чужой, как будто она принадлежала кому-то другому — тому Нокауту, что ещё верил в знания, а не в месть.
Я опустил взгляд на свои руки, сжимавшие оружие, что я создал в складе — грубое, но живое, его слабый гул энергии отдавался в моих пальцах. Оно было моим ответом, моим выбором, но теперь, здесь, на этой одинокой крыше, оно казалось мне слишком тяжёлым. Меланхолия сковала меня, её холод проникал в мою искру, и я чувствовал себя потерянным, как этот город, что лежал в руинах подо мной.
— Что я оставил позади? — прошептал я, мой голос растворился в ветре, печальный и созерцательный, как эхо, что не ждёт ответа.
Горизонт молчал, его тьма была безмолвной, но в этой тишине я уловил что-то — слабую тень надежды, что теплилась во мне, как искра, что не угасла под пеплом. Я сбежал, я выжил, и теперь у меня было оружие и тайны Квинтессонов — инструменты, что могли изменить всё. Мои сенсоры мигнули, их свет стал чуть ярче, и я выпрямился, моя броня звякнула, отражая лунный свет. Грусть всё ещё жила во мне, тяжёлая, как пепел на ветру, но она не сломила меня — она стала частью меня, как эти шрамы, что я нёс. Я отвернулся от горизонта, мои шаги эхом отозвались на крыше, и я знал: одиночество — моя ноша, но и моя сила.
Вдалеке ветер принёс новый звук — слабый гул, что мог быть дронами или просто игрой теней. Я сжал оружие крепче, мои сенсоры сузились, и тень надежды в моей искре стала чуть ярче. Я был один, но не побеждён — и эта ночь, этот разрушенный город, были лишь началом моего пути.
Тьма крыши растворилась, и перед моими сенсорами вспыхнуло воспоминание, холодное и острое, как лезвие, что вонзается в искру. Я снова оказался в лаборатории Квинтессонов, но не в ярком зале разломов, а в тёмном коридоре — узком, гнетущем, где стены, покрытые чёрным металлом, сжимались вокруг меня, как тиски. Свет здесь был слабым, багровым, он сочился из щелей в потолке, отбрасывая дрожащие тени, что шевелились, как живые существа. Воздух был густым, пропитанным запахом жжёного металла и чего-то едкого, что обжигало мои системы, а тишина — тяжёлой, нарушаемой лишь слабым гулом машин, что доносился издалека. Но затем я услышал их — крики, что разорвали эту мёртвую тишину, как нож, врезавшийся в броню.
Я, Нокаут, замер в этом коридоре, моя алая броня тускнела в полумраке, её полированные пластины отражали слабый свет, но он не мог скрыть дрожь, что пробежала по мне. Крики доносились из-за закрытых дверей — массивных, стальных, с багровыми пятнами, что стекали по их краям, как кровь, застывшая в вечности. Это были голоса моих коллег