Небо окрасилось в багровые и золотые тона, и его свет падал на мою тёмно-красную броню, освещая шрамы и царапины, которые покрывали её, словно карта моего пути. Ветер, холодный и резкий, гнал пыль над руинами, и она оседала на мне, смешиваясь с дымом, который всё ещё поднимался от моих ран.
Я смотрел на восходящее солнце, его слабое тепло касалось моего лица, но не могло прогнать мрак, что жил во мне. Мои сенсоры, тусклые от усталости, мигнули, улавливая этот свет, и я сжал оружие в руке — его багрово-золотой блеск отражал рассвет, как зеркало, что показывало мне мою новую суть. Оно было тяжёлым, тёплым, как продолжение моей искры, что горела внутри, неугасаемая, полная жажды отмщения. Этот огонь был рождён в лаборатории, закалён в бегстве, и теперь он пылал ярче, чем когда-либо, подстёгиваемый тенями тех, кого я потерял — Сайлентвейва, Вортекса, всех, чьи крики стали моим клятвенным обетом.
— Вы заплатите, — произнёс я, мой голос был низким, непреклонным, как удар металла о металл, растворяясь в утреннем ветре. Моя рука сжала оружие крепче, её дрожь утихла, сменившись твёрдостью, что росла во мне, как сталь, выкованная в огне.
Я видел их — Квинтессонов, их багровые глаза, их щупальца, что тянулись через разломы, и я знал: эта битва с дронами была лишь искрой, что разожжёт пожар. Моя искра пела, её ритм был гневным, но воодушевляющим, как барабаны войны, что зовут к битве. Я не сломлен, я не побеждён — я жив, и это было моим оружием, моим обещанием.
Рассвет озарил руины, его свет пробился сквозь трещины в зданиях, и я шагнул вперёд, мои ботинки звякнули о разбитый асфальт. Мрачный город лежал передо мной, его тишина была решительной, как моя воля, и я чувствовал, как тень гнева смешивается с надеждой, что теплилась во мне — надеждой не на мир, а на справедливость. Моя броня дымилась, мои раны болели, но я не остановлюсь. Квинтессоны отняли у меня всё, но я отниму у них больше — их силу, их тайны, их жизни. Это была моя клятва, высеченная в шрамах, что я нёс, и в свете солнца, что вставало над этим разрушенным миром.
Вдалеке раздался слабый гул — эхо новой угрозы, что приближалась, но я лишь улыбнулся, криво, холодно, мои сенсоры вспыхнули ярче. Я был готов, и этот рассвет стал свидетелем моего обета — отмщение будет моим, и ничто не остановит меня на этом пути.
Рассвет над руинами поблек, и перед моими сенсорами вспыхнуло воспоминание, острое и холодное, как ветер, что гнал пепел через разрушенный город. Я снова оказался в той ночи — горящая лаборатория Квинтессонов вставала передо мной, её стены, охваченные пламенем, рушились в хаосе, что я сам вызвал. Огонь ревел, его багровые и золотые языки вздымались к небу, пожирая всё, что я знал, а дым, густой и едкий, застилал воздух, смешиваясь с запахом жжёного металла и угасающих искр. Пол под моими ботинками трещал, раскалываясь от жара, и моя алая броня, ещё не тронутая шрамами будущего, дымилась, отражая этот адский свет, что озарял ночь.
Я бежал, мои шаги отдавались эхом среди взрывов, но что-то заставило меня остановиться — слабый, почти инстинктивный порыв, что сжал мою искру. Я обернулся, мои сенсоры мигнули, фиксируя сцену, что развернулась передо мной, и время, казалось, замедлилось, растянувшись в вечность. Лаборатория рушилась, её белые стены, некогда символ чистоты знаний, теперь были поглощены огнём, и в этом пламени я видел их — тени моих коллег, что падали, как листья, сорванные бурей. Сайлентвейв, его серая броня мелькнула в дыму, его руки тянулись к чему-то, чего он уже не мог достичь, прежде чем огонь поглотил его. Вортекс, чья искра угасала в клетке, рухнул среди обломков, его силуэт растворился в золотых искрах разлома, что вырывались из разрушенной колонны.
Мои сенсоры потемнели, их янтарный свет дрожал, фиксируя эти тени, что исчезали одна за другой — призраки, чьи крики я слышал в коридоре, чьи жизни я не спас.
— Нет… — вырвалось у меня, мой голос был горьким, прощальным, утопая в рёве пламени. Я хотел кричать, броситься назад, вытащить их из этого ада, но мои ноги не слушались, скованные ужасом и бессилием. Огонь вздымался выше, и я видел, как их броня трещит, как их искры гаснут, оставляя лишь эхо, что отражалось в дыму — призрачное, трагичное, как песня, что никто не услышит.