Тьма камеры сжимала Змейка, как кулак, что не разжимается, её холодные пальцы вгрызались в его броню, усиливая боль, что пульсировала в каждом суставе, каждом проводе. Он всё ещё сидел на холодном металлическом полу, его тёмно-синяя броня, изуродованная царапинами и ожогами, скрипела, пока он медленно поднимал голову, заставляя себя оглядеться. Его оптика, правая всё ещё мерцала с помехами, а левая горела тусклым, но упрямым светом, скользила по стенам, пытаясь найти хоть что-то — трещину, шов, намёк на выход. Но стены были безупречны — гладкие, как обсидиан, их тёмная поверхность поглощала багровый свет, что сочился из щели в потолке, и отражала его в искажённых бликах, что плясали, как призраки, насмехаясь над его надеждой.
Змейк сжал кулак, его пальцы задели конденсат на полу, и он почувствовал, как его липкая влага цепляется к его броне, как будто сама камера пыталась удержать его. — Проклятое место, — пробормотал он, его голос был хриплым, но в нём звучала искра гнева, что тлела в нём, несмотря на слабость. Он заставил себя встать, его ноги дрожали, броня на коленях треснула, издавая резкий скрип, и он опёрся на стену, её холод обжёг его ладонь, как ледяной клинок. Камера была тесной — шаг вправо, шаг влево, и он уже касался стен, их гладкость казалась ему живой, как кожа какого-то чудовища, что дышало в унисон с низким гулом, доносившимся откуда-то из глубины комплекса.
Его взгляд остановился на выходе — там, где должна была быть дверь, мерцало энергетическое поле, его багровое сияние дрожало, как поверхность кровавого озера, готового поглотить любого, кто осмелится приблизиться. Оно гудело, тихо, но угрожающе, и Змейк почувствовал, как клаустрофобия сжимает его искру, как невидимая рука, что давит на грудь. Он шагнул ближе, его ботинки звякнули о пол, и остановился в шаге от поля, его оптика сузилась, изучая его. — Что ты такое? — прошептал он, его голос дрожал от смеси страха и любопытства, что всё ещё теплилась в нём, как отголосок того Змейка, что был разведчиком, что искал ответы даже в самых тёмных уголках.
Он протянул руку, его пальцы, покрытые вмятинами и следами ожогов, замерли в сантиметре от поля. Имплант на его шее, вживлённый Квинтессонами, внезапно запульсировал ярче, его багровый свет синхронизировался с мерцанием поля, и Змейк отдёрнул руку, зашипев от отвращения. — Чёрт вас возьми, — прорычал он, его голос стал громче, но всё ещё ломался, как металл, что гнётся под давлением. Он знал, что касаться нельзя — знал это где-то в глубине своих систем, в памяти, что была фрагментирована, как разбитое стекло. Но отчаяние, что росло в нём, подталкивало его, шептало, что он должен попробовать, должен бороться.
Змейк стиснул зубы, его оптика вспыхнула ярче, и он медленно, почти ритуально, протянул руку снова. Его пальцы коснулись поля — и мир взорвался болью. Разряд ударил в него, как молния, его броня затрещала, искры посыпались из суставов, а имплант на шее вспыхнул, как раскалённый уголь, посылая волну агонии через его системы. Он отшатнулся, рухнув на колени, его рука дымилась, а оптика мигала, выдавая помехи. — Будь вы прокляты! — выкрикнул он, его голос сорвался, полный ярости и боли, что смешались в нём, как яд, что отравлял его искру.
Он тяжело дышал, его механический шум эхом отдавался в камере, и смотрел на поле, что продолжало мерцать, невозмутимое, как страж, что не знает жалости. Его броня, теперь ещё более повреждённая, звенела, пока он поднимался, опираясь на стену, его пальцы оставили след в конденсате, как подпись на приговоре. — Вы думаете, это меня остановит? — прошептал он, его голос был тише, но в нём звучала сталь — упрямство, что держало его на плаву, даже когда всё вокруг кричало о безнадёжности. Его оптика, несмотря на помехи, горела, отражая багровый свет, и в этом свете была искра — не сломленная, не угасшая, а живая, готовая искать выход, даже если он был за гранью возможного.
Змейк прислонился к стене, его броня скрипнула, и он закрыл оптику, пытаясь унять боль, что всё ещё гудела в его системах. Камера была клеткой, но он был не просто пленником — он был Змейком, тем, кто выживал, кто смотрел в лицо тьме и не отводил взгляд. И где-то в этой тьме, в этом багровом мраке, он найдёт ответ — или умрёт, пытаясь.