Боль не отступала, она была как тень, что цеплялась за каждый провод, каждую пластину его брони, и Змейк чувствовал, как она грызёт его изнутри, как ржавчина, что разъедает металл. Он всё ещё стоял, прижавшись к холодной стене камеры, её гладкая поверхность, словно отполированная самой вечностью, была единственным, что удерживало его от падения. Его тёмно-синяя броня, некогда сияющая под солнцем Кибертрона, теперь была покрыта пылью и шрамами, её серебряные вставки потускнели, а глубокие царапины и вмятины обнажали внутренние механизмы, что искрили слабо, как умирающие звёзды. Его оптика, правая с помехами, а левая всё ещё цепляющаяся за свет, дрожала, пока он пытался вдохнуть — его механический шум был хриплым, рваным, как звук двигателя, что работает на последнем глотке энергона.
Змейк сжал кулак, его пальцы, покрытые ожогами от энергетического поля, задрожали, и он заставил себя оттолкнуться от стены.
— Давай, Змейк, ты выдерживал и похуже, — прохрипел он, его голос был смесью упрямства и усталости, что боролись в нём, как два зверя, разрывающие добычу. Его ноги подкосились, броня на коленях треснула, издав резкий звук, но он упёрся ладонью в стену, его когти процарапали конденсат, оставляя тонкие борозды, как следы его борьбы. Он выпрямился, медленно, словно каждая пластина его тела протестовала, и его взгляд упал на себя — на то, что осталось от того, кем он был.
Его броня была картой боли: глубокие царапины тянулись через грудь, их края были
неровными, как будто когти какого-то чудовища рвали его на части. Вмятины на плечах обнажали провода, что шипели, выбрасывая крошечные искры, а следы энергетических ожогов, чёрные и дымящиеся, покрывали его бёдра, оставляя пятна, что пахли жжёным металлом. Его рука, дрожа, поднялась к шее, где пульсировал имплант Квинтессонов — чужеродный, металлический, с багровым светом, что мерцал в ритме его искры, как насмешка над его свободой. Он коснулся его, и его пальцы отдёрнулись, как от раскалённого угля, его оптика сузилась, полная отвращения и гнева. — Выродки… что вы со мной сделали? — прошептал он, его голос был низким, дрожащим, но в нём звучала искра, что отказывалась гаснуть.
Он шагнул к центру камеры, его ботинки звякнули о пол, и остановился, его оптика медленно обвела своё тело. Его грудь, где когда-то сиял символ его отряда, теперь была изуродована — броня треснула, обнажая внутренние системы, что мигали слабо, как умирающий пульс. Низкий уровень энергона делал каждый шаг тяжёлым, его системы гудели, выдавая ошибки, и он чувствовал, как слабость вгрызается в него, как хищник, что ждёт, когда добыча упадёт. Но Змейк не падал — не теперь, не здесь. — Я всё ещё здесь, — прорычал он, его голос стал громче, отражаясь от стен, как вызов, брошенный в лицо его тюремщикам.
Он опёрся на противоположную стену, его ладонь оставила след в конденсате, и посмотрел на энергетическое поле, что мерцало багровым светом, как глаз, что следит за ним. Его имплант снова запульсировал, и он сжал кулак, его когти врезались в ладонь, оставляя новые царапины. — Вы можете ломать моё тело, — пробормотал он, его оптика вспыхнула ярче, несмотря на помехи, — но мою искру вам не взять. — Его слова были не просто обещанием — они были клятвой, высеченной в шрамах, что он нёс, в боли, что он терпел. Он знал, что Квинтессоны смотрят, чувствовал их присутствие, как холод, что пробирается под броню, но это только разжигало его упрямство.
Змейк медленно опустился на пол, его броня звякнула, и он прислонился к стене, его оптика всё ещё горела, отражая багровый свет поля. Его рука бессознательно коснулась трещины на груди, где когда-то был его символ, и он закрыл сенсоры, пытаясь вспомнить — лицо друга, шум ветра, что-то, что напомнило бы ему, кто он. Но воспоминания были рваными, как его броня, и всё, что он видел, — это багровый свет, что проникал даже сквозь закрытые веки. Он был изранен, слаб, но не сломлен — и эта камера, эти шрамы, этот имплант были лишь началом. Он будет ждать, он будет бороться, потому что Змейк, разведчик, техник, воин, всё ещё был жив.
Тишина в камере была обманчивой, как затишье перед бурей, и Змейк, прижавшись к холодной стене, чувствовал, как она давит на него, словно пытаясь выжать последние капли его решимости. Его тёмно-синяя броня, покрытая шрамами и пылью, скрипела, пока он медленно опускался на пол, его ноги дрожали от низкого уровня энергона, что тёк по его системам, как тонкая нить, готовая оборваться. Его оптика, правая всё ещё мерцала помехами, а левая горела тусклым янтарным светом, уставилась в багровое мерцание энергетического поля, что отделяло его от мира за пределами этой клетки. Но мир снаружи не молчал — он говорил, и его голос был симфонией ужаса, что резала его искру, как ржавый клинок.