Змейк затаил дыхание, его механический шум стих, и он прислушался, его сенсоры напряглись, улавливая каждый звук, что проникал через стены. Низкий, монотонный гул машин — глубокий, как дыхание какого-то древнего чудовища — пульсировал где-то в недрах комплекса, его вибрации отдавались в его броне, заставляя имплант на шее мигать багровым светом, как сердце, что бьётся в чужом ритме. — Что вы там творите? — прошептал он, его голос был едва слышен, дрожащий от смеси страха и гнева, что боролись в нём, как два потока, сталкивающихся в бурной реке.
Внезапно гул прервался резким металлическим лязгом — далёким, но острым, как удар молота по наковальне. Змейк вздрогнул, его оптика сузилась, и он прижался к стене сильнее, его когти процарапали конденсат, оставляя тонкие следы, что блестели в багровом свете. Звук эхом отозвался в камере, и за ним последовал другой — слабый, едва уловимый стон, что донёсся откуда-то из глубины коридора. Это был не просто звук — это был крик, полный боли и отчаяния, что оборвался так же быстро, как начался, оставив после себя тишину, что была хуже любого шума. Змейк замер, его искра сжалась, и он почувствовал, как холод пробирается под его броню, как будто сама камера шептала ему о судьбе того, кто кричал.
— Кто-то… ещё жив, — пробормотал он, его голос был хриплым, но в нём звучала искра надежды, что тут же угасла под тяжестью ужаса. Он знал, что этот стон мог быть последним, знал, что Квинтессоны не оставляют свидетелей. Его рука бессознательно коснулась импланта, его багровый свет отразился в его оптике, и он отдёрнул пальцы, зашипев от отвращения.
— Проклятые твари, — прорычал он, его голос стал громче, но всё ещё дрожал, как металл, что гнётся под ударом. Он не хотел думать о том, что они делают с другими, но образы — клетки, зонды, багровые глаза — лезли в его процессор, как яд, что отравляет разум.
Капля жидкости — конденсата или чего-то хуже — сорвалась с потолка, её звук был тихим, но резким, как игла, что вонзается в тишину. Она упала на пол, и Змейк проследил за ней взглядом, его оптика уловила, как капля разбилась, оставив тёмное пятно, что блестело в багровом свете, как кровь. Этот звук был частью симфонии — ритмом, что подчёркивал его изоляцию, его одиночество в этом месте, где каждый звук был либо угрозой, либо напоминанием о тех, кто не выжил. Он закрыл оптику, пытаясь отгородиться от этого, но звуки проникали в него, как вода через трещины, усиливая чувство, что он заперт не просто в камере, а в кошмаре, что не имеет конца.
— Я не сломаюсь, — прошептал Змейк, его голос был твёрже, но всё ещё ломался, как будто он пытался убедить не только себя, но и стены, что слушали его. Он открыл оптику, его взгляд упал на энергетическое поле, что мерцало, как глаз, что следит за ним, и он почувствовал, как гнев разгорается в нём, как искра, что вспыхивает в темноте. Его броня, покрытая царапинами и ожогами, звякнула, когда он сжал кулак, его когти врезались в ладонь, оставляя новые следы. Он был слаб, изранен, но его воля была сталью, что не гнётся, даже когда всё вокруг кричит о безнадёжности.
Звук капающей жидкости повторился, и Змейк повернул голову, его сенсоры мигнули, пытаясь уловить источник. Гул машин вернулся, теперь ближе, и он почувствовал, как пол под ним дрожит, как будто комплекс оживал, готовясь к новому акту этого ужаса. Он прижался к стене, его оптика горела, отражая багровый свет, и он знал — что-то приближается, что-то, что сделает эту симфонию ещё громче, ещё страшнее. Но он будет слушать, будет ждать, потому что Змейк, несмотря на шрамы, несмотря на боль, всё ещё был здесь — и он не сдастся.
Тишина камеры, пропитанная гулом машин и капающей жидкостью, внезапно треснула, как тонкий лёд под ударом молота. Змейк, прижавшийся к холодной стене, почувствовал, как его искра сжалась, а оптика мигнула, погружая его в темноту. Его процессор, истощённый болью и низким уровнем энергона, выдал вспышку — не команду, не сигнал, а резкий, неконтролируемый осколок воспоминания, что ворвался в его сознание, как буря, сметающая всё на своём пути. Камера исчезла, багровый свет угас, и Змейк оказался там — в том моменте, где всё началось, где его свобода была разорвана на куски.
Яркий свет ослепил его, белый, режущий, как лезвие, что вонзается в оптику. Он бежал — его ботинки гремели по металлическому полу какого-то ангара, его тёмно-синяя броня, ещё целая, блестела под этим светом, а серебряные вставки сверкали, как маяки в ночи. Его сердце — искра — билось яростно, подстёгиваемое адреналином, что гнал его вперёд. — Змейк, быстрее! — крикнул кто-то позади, голос был знакомым, полным паники, но тёплым, как память о доме. Он обернулся, его оптика сузилась, улавливая силуэт товарища — трансформера с серой бронёй, чьи сенсоры горели зелёным светом. Но прежде чем он успел ответить, тени пришли.