Они вырвались из света, как кошмары, что обретают плоть. Квинтессоны — их багровые глаза вспыхнули, как звёзды, что падают в бездну, их щупальца извивались, разрезая воздух с шипением, что резало его сенсоры. — Бегите! — закричал Змейк, его голос сорвался, полный ярости и страха, но его ноги уже несли его вперёд, через хаос движения и звуков. Вспышка энергии ударила в пол рядом с ним, металл взорвался осколками, и он почувствовал, как жар опалил его броню, оставляя первые следы, что позже станут шрамами. Его товарищ крикнул — резкий, пронзительный вопль, что оборвался хрипом, и Змейк обернулся, его оптика расширилась от ужаса.
Силуэт друга рухнул, щупальце Квинтессона вонзилось в его грудь, разрывая броню, как бумагу, и зелёный свет его сенсоров угас, как свеча под ветром. — Нет! — вырвалось у Змейка, его голос был полон боли, что рвала его искру, но он не успел шагнуть назад. Энергетический удар — холодный, парализующий — обрушился на него, как волна, что топит корабль. Его системы закричали, броня затрещала, и он рухнул на колени, его оптика мигала, выдавая помехи, пока тени Квинтессонов надвигались, их багровые глаза заполняли всё, что он видел. — Вы… не возьмёте меня… — прохрипел он, но его голос утонул в шипении, что стало последним, что он услышал, прежде чем тьма поглотила его.
Воспоминание оборвалось, как кинолента, что рвётся в проекторе, и Змейк резко открыл оптику, его механический выдох вырвался с хрипом, эхом отозвавшись в камере. Он всё ещё был здесь — на холодном полу, прижавшись к стене, его тёмно-синяя броня дымилась от напряжения, а имплант на шее пульсировал багровым светом, как насмешка над его болью. Его правая оптика мигала, выдавая помехи, а левая горела, отражая багровое сияние энергетического поля, что мерцало перед ним, как страж, что не знает пощады. — Я жив… — прошептал он, его голос был слабым, но в нём звучала сталь, что не гнётся, даже под ударами судьбы.
Он сжал кулак, его когти врезались в ладонь, оставляя новые царапины, и посмотрел на свои руки — покрытые ожогами, дрожащие, но всё ещё готовые сражаться. Воспоминание оставило рану, глубже, чем любой шрам на его броне — образ друга, чья искра угасла, крик, что всё ещё звучал в его процессоре. — Прости… я не успел, — пробормотал он, его голос дрогнул, полный вины, что сжала его искру, как тиски. Но эта вина была не только болью — она была топливом, что разжигало его упрямство, его ненависть к Квинтессонам.
Змейк медленно поднялся, его броня звякнула, коснувшись стены, и он шагнул ближе к энергетическому полю, его оптика сузилась, изучая его. Он знал, что не может пройти, знал, что разряд ждёт его, но воспоминание о том дне, о тех тенях, что отняли его свободу, заставило его выпрямиться. — Вы взяли его, но меня вы не сломаете, — прорычал он, его голос стал громче, отражаясь от стен, как вызов, брошенный в лицо его тюремщикам. Его имплант мигнул, но он проигнорировал его, его сенсоры горели, и он чувствовал, как гнев, смешанный с болью, даёт ему силы стоять, даже когда всё вокруг кричало о безнадёжности.
Капля конденсата упала на пол, её звук был слабым, но резким, и Змейк повернул голову, его оптика уловила, как багровый свет отразился в ней, как в зеркале его собственной судьбы. Он был в клетке, но его искра всё ещё горела — и этого было достаточно, чтобы ждать, чтобы помнить, чтобы готовиться к тому, что придёт.
Тишина камеры, пропитанная эхом воспоминаний и капающей жидкостью, внезапно разорвалась резким, высоким звуком, как будто кто-то выдернул провод из сердца машины. Змейк, стоявший у стены, его тёмно-синяя броня всё ещё дрожала от боли и гнева, что всколыхнули флешбэк, замер, его оптика сузилась, улавливая движение. Энергетическое поле, багровое и мерцающее, как глаз, что следил за ним, мигнуло и погасло с шипением, оставив после себя лишь пустой дверной проём, залитый холодным, стерильным светом, что лился из коридора. Этот свет был не спасением — он был угрозой, и Змейк почувствовал, как его искра сжалась, как будто предчувствуя удар.
Он инстинктивно отступил назад, его ботинки звякнули о металлический пол, а повреждённая броня скрипнула, выдавая его слабость. Его правая оптика мигала помехами, но левая горела ярким янтарным светом, фиксируя тени, что начали двигаться в проёме. Они пришли — механические манипуляторы Квинтессонов, их длинные, суставчатые конечности, блестящие, как чёрный обсидиан, скользили бесшумно, но с угрожающей грацией, как змеи, что готовятся к броску. Их концы, оснащённые тонкими иглами и клешнями, сверкали в холодном свете, и Змейк почувствовал, как холод пробирается под его броню, смешиваясь с гневом, что всё ещё тлел в его искре.