— Там… кто-то ещё, — прошептал Змейк, его голос дрогнул, полный смеси ужаса и надежды, что тут же угасла под тяжестью реальности. Он знал, что этот стон мог быть последним, знал, что Квинтессоны не оставляют пленников в живых надолго. Его имплант запульсировал ярче, и он зашипел, его тело напряглось, пытаясь сопротивляться, но манипуляторы были неумолимы, их хватка была как сама судьба, что вела его к чему-то, чего он боялся больше, чем смерти.
Коридор казался бесконечным, его стерильная пустота была безликой, как разум машины, что не знает жалости. Змейк видел своё отражение в полу — его броня, тёмно-синяя, с серебряными вставками, что потускнели от ожогов, была теперь картой его борьбы: вмятины на груди, трещины на плечах, провода, что искрили слабо, как умирающий свет. Его лицо, если его ещё можно было так назвать, было измождённым, правая оптика мерцала, а левая горела, полная упрямства, что не угасало, несмотря на всё. — Вы думаете, я ваш инструмент? — прорычал он, его голос был громче, отражаясь от стен, как вызов. — Я вам не марионетка!
Один из манипуляторов внезапно дёрнулся, его игла сверкнула, приблизившись к его шее, и Змейк почувствовал, как имплант вспыхнул, посылая волну боли через его системы. Он зашипел, его тело изогнулось, но он не отвёл взгляд, его оптика была прикована к багровым глазам дрона, что следовал за манипуляторами, его безликий корпус был как воплощение всего, что он ненавидел.
— Давай, сделай это! — крикнул он, его голос сорвался, полный ярости и отчаяния.
— Но я не сдамся, слышите? Никогда!
Коридор повернул, и Змейк увидел впереди свет — ярче, чем багровое сияние, но такой же холодный, как лезвие, что ждёт своей жертвы. Манипуляторы ускорили движение, их клешни сжались сильнее, и он почувствовал, как его броня трескается, как энергия утекает из его ран. Он был беспомощен, но не сломлен — его искра горела, его гнев был топливом, что держало его в сознании. Коридор вёл его к чему-то, что он не мог предугадать, но он знал одно — он будет бороться, даже если это будет его последним актом. Его оптика горела, отражая багровый свет, и он шептал, почти неслышно: — Это не конец… не для меня.
Коридор оборвался, как обрезанная нить, и манипуляторы, что сжимали Змейка, грубо втолкнули его в просторное помещение, чья стерильная пустота была пропитана зловещей угрозой. Его ботинки звякнули о гладкий пол, и он споткнулся, его тёмно-синяя броня, покрытая шрамами и ожогами, затрещала, когда он попытался удержать равновесие. Холод клешней манипуляторов всё ещё чувствовался на его плечах, их отпечатки горели, как клеймо, а имплант на шее пульсировал багровым светом, словно второе сердце, что билось в ритме чужой воли. Змейк выпрямился, его правая оптика мигала помехами, но левая горела яростным янтарным огнём, сканируя зал, что развернулся перед ним, как сцена для кошмара, что он не мог избежать.
Это была лаборатория — или операционная, чья холодная точность была страшнее любого хаоса. В центре зала возвышалось устройство, похожее на кресло, но его форма была неправильной, угловатой, с металлическими фиксаторами, что торчали, как когти, готовые сомкнуться. Его поверхность, блестящая и чёрная, отражала багровый свет, что доминировал в помещении, льюсь из панелей на потолке и стенах, создавая ощущение, что зал дышит, как живое существо. Стены были покрыты экранами, их поверхности мерцали непонятными символами и диаграммами — линии, спирали, графики, что двигались, как мысли какого-то безумного разума. Странные механизмы, подвешенные к потолку, тихо гудели, их тонкие манипуляторы и зонды покачивались, как ветви в мёртвом лесу, ожидая приказа.
— Что это за ад? — прохрипел Змейк, его голос был низким, дрожащим от гнева и страха, что боролись в его искре. Он шагнул назад, но манипуляторы, всё ещё державшие его, толкнули его вперёд, их клешни сжались, впиваясь в его броню, и он зашипел, его оптика сузилась, полная ненависти.