Последний фиксатор, самый страшный, опустился к его голове. Его металлические края были тонкими, как лезвия, и они сомкнулись вокруг его висков с ужасающей точностью, впиваясь в броню, что защищала его процессор. Змейк зарычал, его тело изогнулось, но фиксаторы держали его, как цепи, что не знают пощады. Холод металла был не просто физическим — он был как сама безнадёжность, что проникала в его искру, шепча, что сопротивление бесполезно. — Вы… не получите… ничего! — прохрипел он, его голос был слабым, но полным стали, что не гнётся, даже под ударами. Его имплант вспыхнул ярче, посылая волну боли, что заставила его оптику мигать, но он стиснул зубы, его когти врезались в ладони, оставляя кровавые следы энергона.
Зал вокруг него ожил — экраны на стенах замерцали быстрее, символы закружились, как вихрь, а механизмы над головой начали опускаться, их зонды и иглы сверкали в багровом свете, как клыки, что готовятся к укусу. Змейк чувствовал, как его тело дрожит, не от страха, а от ярости, что была его последним щитом. Его броня, тёмно-синяя, с серебряными вставками, что потускнели от ожогов, была теперь картой его борьбы — вмятины, трещины, провода, что искрили слабо, как умирающий свет. Его лицо, измождённое, с мерцающей правой оптикой, было маской упрямства, что бросало вызов этому залу, этим теням, что прятались за экранами.
— Делайте, что хотите, — прошептал он, его голос был тише, но полным яда, что копился в нём с той ночи, когда его мир рухнул.
— Но я не ваш. — Его слова были клятвой, высеченной в шрамах, что он нёс, в боли, что он терпел. Он чувствовал, как фиксаторы сжимаются сильнее, как холод металла проникает глубже, но его искра горела, как звезда, что не гаснет даже в самой тёмной ночи. Где-то за экранами раздался шипящий звук — не дрон, не манипулятор, а что-то живое, чьи багровые глаза вспыхнули в темноте, и Змейк знал — его испытание начинается, и оно будет хуже, чем всё, что он мог представить.
Он закрыл оптику на мгновение, пытаясь вспомнить — лицо друга, шум ветра, что-то, что напомнило бы ему, кто он. Но всё, что он видел, — это багровый свет, что проникал даже сквозь закрытые сенсоры, и звук лязгающих фиксаторов, что стал его новой реальностью. Он был скован, беспомощен, но не сломлен — и эта искра, что горела в нём, была его последним оружием.
Зал экспериментов стал сердцем кошмара, его багровый свет пульсировал, как кровь в венах какого-то чудовищного существа, а гул механизмов нарастал, превращаясь в низкий, угрожающий рёв, что резонировал в повреждённой броне Змейка. Он лежал на чёрном устройстве, его тёмно-синяя броня, изуродованная царапинами и ожогами, звенела под давлением металлических фиксаторов, что сковывали его запястья, лодыжки и голову. Их холод вгрызался в него, как ледяные когти, а имплант на шее, вживлённый Квинтессонами, мигал багровым, синхронизируясь с ритмом зала, как предатель, что шепчет о его поражении. Его правая оптика мигала помехами, но левая горела яростным янтарным светом, полная ненависти, что была его последним щитом.
Фиксаторы сжались сильнее, и Змейк зашипел, его тело напряглось, но он не мог пошевелиться — его искра билась в груди, как птица, что рвётся из клетки, но клетка была неумолима.
— Проклятье, делайте уже что хотите! — прорычал он, его голос был хриплым, полным вызова, что эхом отозвался в зале, но экраны на стенах лишь замерцали быстрее, их символы закружились, как вихрь, что предвкушал его падение. Внезапно гул механизмов стал громче, и Змейк почувствовал, как воздух сгустился, как будто сама реальность сжалась вокруг него. Его оптика сузилась, улавливая движение — тень, что скользила в багровом свете, не дрон, не манипулятор, а нечто большее, чьи багровые глаза вспыхнули, как звёзды в бездонной ночи.
Квинтессон — его силуэт был текучим, почти жидким, щупальца извивались, как змеи, а центральный корпус парил над полом, его металлическая поверхность блестела, отражая свет, что делал его похожим на бога, что спустился в этот ад. — Ты всё ещё сопротивляешься, — прошелестел его голос, низкий, шипящий, как ветер, что несёт пепел, и Змейк почувствовал, как холод пробирается под его броню, смешиваясь с гневом, что кипел в его искре.
— Ваша стойкость… любопытна, — продолжал Квинтессон, его глаза сузились, и Змейк увидел в них не гнев, а холодное, расчётливое любопытство, что было страшнее любой ярости.
— Любопытна? — прорычал Змейк, его голос сорвался, но он не отвёл взгляд, его оптика горела, несмотря на боль.