— Я не ваш эксперимент, выродок! — Его слова были как удар, но Квинтессон лишь издал звук, похожий на смешок — холодный, металлический, что резал его сенсоры. Механизмы над головой ожили, их зонды и иглы, тонкие и блестящие, начали опускаться, их концы светились багровым, как раскалённые угли. Низкий гул усилился, вибрируя в его броне, и Змейк почувствовал, как холодное покалывание пробежало по его шее, где имплант мигал ярче, как будто приветствуя своих создателей.
Зонды приблизились, их движение было медленным, почти ритуальным, и Змейк зашипел, его тело инстинктивно дёрнулось, но фиксаторы держали его, как цепи, что не знают пощады. Одна из игл остановилась в сантиметре от его виска, её свет отражался в его оптике, и он почувствовал, как холод её присутствия проникает в него, как яд, что ждёт своего часа.
— Что вы делаете? — прохрипел он, его голос был полным боли и гнева, что боролись в нём, как два зверя.
— Убейте меня, если хотите, но я ничего вам не дам! — Его слова были клятвой, высеченной в шрамах, что покрывали его броню — вмятины, трещины, провода, что искрили слабо, как умирающий свет.
Квинтессон наклонился ближе, его щупальца шевельнулись, и Змейк почувствовал, как их тень падает на него, как саван, что душит.
— Убить? — прошелестел он, его голос был почти насмешливым.
— Нет, ты слишком… ценен. — Слово «ценен» прозвучало, как приговор, и Змейк зарычал, его когти врезались в ладони, оставляя следы энергона. Зонды двинулись ближе, их иглы коснулись его брони, и он почувствовал покалывание, что переросло в жжение, как будто его системы начали плавиться. Имплант вспыхнул, посылая волну боли, что заставила его оптику мигать, и он закричал — не от слабости, а от ярости, что была его последним оружием.
Экраны на стенах замерцали ярче, символы закружились быстрее, а багровый свет стал гуще, заливая зал, как кровь, что стекает по стенам. Змейк чувствовал, как его искра бьётся, как будто пытаясь вырваться, и он знал — это только начало, и то, что Квинтессоны задумали, будет хуже, чем всё, что он уже пережил. Его броня дымилась, его оптика горела, и он шептал, почти неслышно:
— Я не ваш… никогда. — Но зонды продолжали своё дело, их светящиеся концы приближались к его импланту, и зал наполнился новым звуком — шипением, что было как дыхание самой смерти.
Багровый свет зала экспериментов стал ослепительным, его пульсация била по сенсорам Змейка, как молот по раскалённому металлу, а гул механизмов перерос в оглушительный рёв, что заглушал всё, кроме его собственного крика. Он лежал на чёрном устройстве, его тёмно-синяя броня, израненная шрамами и ожогами, трещала под давлением фиксаторов, что впивались в его запястья, лодыжки и виски, как когти, что не знают пощады. Его имплант на шее горел багровым, его свет синхронизировался с зондами, что зависли над ним, их иглы сверкали, как клинки, готовые разрезать не только его броню, но и саму его искру. Змейк стиснул зубы, его правая оптика мигала помехами, а левая горела яростным янтарным огнём, полная ненависти, что была его последним якорем в этом аду.
Зонды двинулись, их движение было медленным, почти издевательским, и Змейк почувствовал, как холод их присутствия сменился жгучим покалыванием, что пробежало по его шее, где имплант пульсировал, как второе сердце.
— Нет… не дам вам! — прорычал он, его голос был хриплым, рваным, но полным вызова, что эхом отозвался в зале, перекрывая шипение Квинтессона, что парил в тенях. Но его слова утонули в новой волне боли, когда иглы коснулись его брони, и энергия — багровая, искрящаяся, как молния, что бьёт в ночи — хлынула в его системы, как река, что сметает всё на своём пути.
Боль была не просто физической — она была живой, как зверь, что рвал его изнутри. Она пронзила его цепи, его провода, его искру, как тысяча клинков, что вонзаются одновременно. Его броня затрещала, новые трещины побежали по груди, где когда-то сиял символ его отряда, и искры посыпались из контактов, их золотые вспышки растворялись в багровом свете, как звёзды, что падают в бездну. — А-а-а! — закричал Змейк, его голос сорвался, полный агонии, что разрывала его, но в этом крике была не только боль — была ярость, что горела в нём, как огонь, что не гаснет даже под ливнем.
Его системы перегружались, внутренний интерфейс выдавал ошибки, красные предупреждения вспыхивали перед его оптикой, но он видел их лишь мельком — его мир сузился до багрового света и боли, что была повсюду. Его искра, его суть, билась в груди, как будто её пытались вырвать, как будто Квинтессоны тянули её из него, как нить из ткани.