Мегатрон шагнул к пропасти, его серебристая броня блестела в золотом свете, как лезвие, выкованное в пламени звезды. Его клинок, покрытый пятнами чёрной жидкости и вмятинами от битвы с Триптиконом, висел в руке, но его поза была не боевой — в ней чувствовалась жадность, острая и необузданная, как у шахтёра, нашедшего жилу энергона, что могла бы изменить его судьбу. Его красные оптические сенсоры сузились, вглядываясь в бездну, и в его молчании было что-то хищное, как будто он уже видел
Искру в своих руках, видел мир, переписанный его волей. Но под этой уверенностью таилась тень сомнения — слова Триптикона, «она выберет сама», эхом звучали в его процессоре, и он ненавидел их за то, что они ослабляли его решимость.
— Смотри, Орион, — сказал он наконец, его голос был низким, с ноткой благоговения, что редко прорывалось сквозь его грубую броню.
— Это не просто свет. Это сила. Сила, что может разнести золотые башни Совета в пыль и поднять Каон из шахт. Ты чувствуешь её, архивариус? Она зовёт нас.
Орион кивнул, его пальцы сжались в кулаки, и слабая вибрация пробежала по его броне.
— Я чувствую, — ответил он тихо, его голос дрожал от смеси восторга и страха.
— Но это не просто сила, Мегатрон. Это голос. Она жива, и она знает, кто мы. Ты слышал Триптикона — она выберет. И я боюсь, что её выбор может не совпасть с твоими планами.
Мегатрон резко повернулся к нему, его оптика вспыхнула ярче, и тень его фигуры упала на край пропасти, как клинок, вонзённый в металл.
— Выберет? — Он сплюнул слово, как будто оно было ядом, и его когти сжались на рукояти клинка так, что металл скрипнул.
— Я не жду выбора, Орион. Я беру то, что мне нужно. Шахты научили меня одному: если ты не берёшь сам, тебя раздавят те, кто сильнее. Эта Искра — моя, и никакой страж, никакой Прайм, никакая воля не остановит меня.
Орион встретился с его взглядом, и в этот момент он увидел не только друга, но и тень того Мегатрона из видений — воина, чья жажда свободы стала жаждой власти, чья броня почернела от огня, что он сам же разжёг. Это пугало его, но он не отступил.
— А если она не дастся? — спросил он, его голос стал твёрже, как металл, что выдержал века.
— Если она решит, что мы не достойны? Я хочу понять её, Мегатрон — понять, почему Кибертрон стал таким, почему мы разделились, почему мы умираем. Ты хочешь разрушить, а я хочу исцелить. Что, если она выберет не твою силу, а мою надежду?
Мегатрон фыркнул, его смех был горьким, как выхлоп старого двигателя.
— Надежду? — Он шагнул ближе, его тень накрыла Ориона, и в его голосе прозвучала насмешка, смешанная с чем-то тёмным, почти угрожающим.
— Надежда — это сказка для тех, кто боится драться. Я видел, что делает надежда в шахтах — она оставляет тебя умирать под обвалами, пока другие делят энергон. Если эта Искра жива, она поймёт: я — тот, кто сделает Кибертрон великим снова. Не ты, со своими пыльными архивами и мечтами о мире, которого никогда не было.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки металла, и Орион почувствовал, как его искра сжалась от боли. Он хотел возразить, хотел напомнить
Мегатрону о том, что связывало их — о долгих ночах в Иаконе, где они говорили о будущем, о равенстве, о Кибертроне, свободном от каст. Но он видел в глазах шахтёра нечто новое — огонь, что мог сжечь не только врагов, но и всё, что они построили вместе. И всё же он не отступил.
— Тогда докажи ей, — сказал он наконец, его голос был тихим, но полным решимости.
— Но если она выберет меня, Мегатрон, ты должен будешь принять это. Мы идём вместе, но этот путь — не только твой.
Мегатрон открыл рот, чтобы ответить, но его слова утонули в новом звуке — низком, протяжном гуле, что поднялся из пропасти, как вздох гиганта, пробуждённого их спором. Пол под ногами дрогнул, и золотой свет стал ярче, заливая зал ослепительным сиянием, что резало оптику. Стены затряслись, и из трещин начали вырываться тонкие струи пара, шипящие и растворяющиеся в воздухе, оставляя за собой слабый запах озона и горелого металла. А затем из глубины послышались шаги — не тяжёлые, как у Триптикона, а лёгкие, быстрые, но от этого не менее угрожающие.
Из пропасти поднялись фигуры — десятки, сотни, их силуэты вырисовывались в золотом свете, как призраки, рождённые из легенд. Это были не стражи Легиона Свернутых, а нечто иное — трансформеры, чьи формы были знакомы, но искажены, как отражения в кривом зеркале. Их броня переливалась оттенками синего и серебра, но местами была покрыта чёрными наростами, что шевелились, как живые. Оптика светилась тусклым белым, а движения были плавными, почти танцующими, как будто они подчинялись невидимому ритму. В руках некоторых были копья, чьи наконечники сияли, как звёзды, другие держали щиты, сотканные из света. Это были воины Искры — её голос, её воля, воплощённая в металле.