— Вы… не возьмёте… меня! — прохрипел он, его голос был слабым, но полным стали, что не гнётся, даже когда всё рушится. Его оптика мигала, помехи заливали его зрение, и он видел зал как через разбитое стекло — экраны, что мерцали символами, зонды, что вгрызались в его броню, и тень Квинтессона, чьи багровые глаза следили за ним, как хищник за добычей.
Иглы углубились, их энергия хлынула сильнее, и Змейк почувствовал, как его броня ломается — пластина на плече треснула, обнажая провода, что шипели, выбрасывая искры, а имплант на шее вспыхнул, как раскалённый уголь, посылая волну агонии, что заставила его тело изогнуться, насколько позволяли фиксаторы. Его крик стал хрипом, его оптика потемнела, но он не сдавался — он цеплялся за свою искру, за свою ненависть, за образ друга, чей зелёный свет угас в тот день, когда всё началось.
— Я… жив! — прошептал он, его голос был едва слышен, растворяясь в гуле механизмов, но в нём была сила, что держала его в сознании.
Зал дрожал, или это дрожал он сам — Змейк не знал. Экраны на стенах мигали быстрее, символы закружились, как вихрь, а багровый свет стал гуще, заливая всё, как кровь, что стекает по стенам. Его броня дымилась, его провода искрили, и он чувствовал, как его системы начинают отключаться, как будто кто-то выдергивает провода из его сердца. Но его искра горела, даже в этом аду, даже под этим светом, что был как сама смерть. Квинтессон наклонился ближе, его щупальца шевельнулись, и его голос прошелестел, как ветер над могилой:
— Твоя стойкость… лишь продлит твои муки.
Змейк не ответил — он не мог. Его оптика мигала, его зрение дробилось, как разбитое зеркало, и он видел лишь багровый свет, что заливал всё, и иглы, что вгрызались в него, как хищники, что рвут добычу. Но где-то в глубине, в самой сердцевине его искры, он держался — за гнев, за память, за то, что делало его Змейком. Он был в агонии, но он был жив, и это было его единственным оружием.
Багровый свет зала экспериментов стал не просто светом — он был живым, проникающим, как яд, что заливает вены, и Змейк чувствовал, как он давит на его оптику, даже когда боль от зондов начала отступать, оставляя его тело дымящимся и дрожащим. Его тёмно-синяя броня, изуродованная трещинами и ожогами, звенела под фиксаторами, что сковывали его, как цепи, что держат зверя. Его имплант на шее пульсировал ярче, его багровый свет был как маяк, что звал Квинтессонов глубже — не в его тело, а в его разум. Его правая оптика мигала помехами, левая едва горела, но его искра, несмотря на агонию, билась, как сердце, что отказывается остановиться.
Зонды над ним замерли, их иглы всё ещё светились, но теперь они испускали не энергию, а тонкие нити багрового света, что тянулись к его импланту, как паутина, что оплетает жертву. Змейк почувствовал холод — не физический, а ментальный, как будто кто-то открыл дверь в его процессор и вошёл без спроса.
— Нет… — прохрипел он, его голос был слабым, рваным, но полным гнева, что всё ещё горел в нём.
— Убирайтесь… из моей головы! — Его слова эхом отозвались в зале, но Квинтессон, парящий в тенях, лишь издал шипящий смешок, его багровые глаза сузились, как у хищника, что предвкушает добычу.
И тогда его разум взорвался хаосом. Образы — резкие, искажённые, как отражения в разбитом зеркале — хлынули в его сознание, как буря, что сметает всё на своём пути. Он увидел Кибертрон — но не тот, что знал, а пылающий, его небоскрёбы рушились, их металл плавился, как воск, а небо было чёрным, усыпанным багровыми звёздами, что падали, как слёзы.
— Это не моё! — прорычал Змейк, его голос сорвался, но образы не останавливались. Он увидел своего друга — трансформера с серой бронёй, чьи зелёные сенсоры теперь были пустыми, его лицо искажалось, превращаясь в маску боли, и он шептал: — Ты бросил меня, Змейк… ты позволил мне умереть…
— Ложь! — закричал Змейк, его тело дёрнулось в фиксаторах, его броня затрещала, а искры посыпались из новых трещин. Его оптика мигала, помехи заливали его зрение, но он не мог закрыть её, не мог отгородиться от этих видений. Образы сменялись — теперь он видел себя, стоящего над телами товарищей, его руки были покрыты энергоном, а голос, не его голос, шептал в его процессоре:
— Ты предал их… ты слаб… ты ничто. — Голос Квинтессона был как масло, что растекается по воде, гладкий, но ядовитый, и Змейк почувствовал, как чужое присутствие вползает в его разум, как паразит, что ищет слабое место.
— Убирайтесь! — зарычал он, его голос был полным ярости, что была его щитом, но голоса Квинтессонов становились громче, их шепот сливался в хор, что давил на него, как стены, что сжимаются. Его броня дымилась, его провода искрили, и он чувствовал, как его воспоминания — настоящие, те, что он цеплялся за жизнь — начинают рваться, как ткань под ножом. Он увидел лицо — женщины-трансформера, её броня была золотой, её сенсоры сияли, как звёзды, и она протягивала руку, но её образ искажался, её лицо превращалось в багровую маску, и она шептала: