— Ты подвёл меня, Змейк… ты подвёл всех.
— Нет! — крикнул он, его голос сорвался, полный боли, что была глубже, чем физическая агония. Его оптика потемнела, но он цеплялся за реальность, за холод фиксаторов, за гул механизмов, за что угодно, что напоминало бы ему, кто он. Его имплант вспыхнул, посылая новую волну боли, и он почувствовал, как Квинтессоны роются в его разуме, как воры, что ищут сокровища. Они искали — информацию, слабости, его волю, — но Змейк был не просто пленником. Он был разведчиком, техником, воином, и его искра горела, даже в этом мраке.
— Вы… не знаете… кто я! — прохрипел он, его голос был слабым, но полным стали, что не гнётся. Он закрыл оптику, пытаясь отгородиться от образов, и сосредоточился на своей искре, на её ритме, что был его якорем. Образы продолжали литься — разрушенный Кибертрон, павшие товарищи, его собственные страхи, — но он держался, его гнев был как огонь, что сжигает всё, что пытается его сломить. Экраны на стенах мигали, символы закружились быстрее, а багровый свет стал гуще, но Змейк не сдавался — он был в агонии, но он был жив, и это было его единственным оружием.
Квинтессон наклонился ближе, его щупальца шевельнулись, и его голос прошелестел, как ветер над могилой:
— Твоя воля… лишь отсрочит неизбежное. — Но Змейк не ответил — он не мог. Его разум был полем битвы, его искра была крепостью, и он знал — они не возьмут его без боя.
Багровый мрак зала экспериментов был как бездонная пропасть, что пыталась поглотить Змейка, его разум трещал под натиском Квинтессонов, чьи голоса, шипящие и ядовитые, вгрызались в его сознание, как ржавчина в металл. Его тёмно-синяя броня, покрытая трещинами и ожогами, дымилась под фиксаторами, что сковывали его тело, а имплант на шее пульсировал багровым светом, как предатель, что подыгрывает врагу. Его правая оптика мигала помехами, левая едва держалась, но его искра — его суть — горела, несмотря на хаос, что бушевал в его процессоре. Образы, навязанные Квинтессонами — пылающий Кибертрон, павшие товарищи, искажённые лица — кружились вокруг него, как буря, что рвёт всё на части, но где-то в глубине, в самой сердцевине его существа, Змейк нашёл искру — не света, не надежды, а сопротивления.
Он закрыл оптику, его дыхание — механический шум — стало прерывистым, и он сосредоточился, цепляясь за что-то, что было сильнее боли, сильнее страха. И тогда оно пришло — воспоминание, яркое, как солнце, что пробивается сквозь тьму. Он увидел Кибертрон — не тот, что горел в ложных видениях, а живой, его металлические шпили сияли под золотым небом, а ветер нёс запах энергона и свободы. Он стоял на мосту, его броня, тогда ещё целая, блестела, а рядом была она — трансформер с золотой бронёй, чьи сенсоры горели, как звёзды. Её голос, тёплый, как свет, звучал в его памяти:
— Змейк, ты всегда найдёшь путь. Ты не сдаёшься. — Она улыбнулась, и этот образ был как маяк, что звал его назад, к тому, кем он был.
— Ты не один, — прошептал он, его голос был едва слышен, растворяясь в гуле механизмов, но в нём была сила, что росла, как огонь, что разгорается под ветром. Его искра дрогнула, и он почувствовал, как ненависть к Квинтессонам — чистая, жгучая, как расплавленный металл — вливается в него, как топливо в двигатель.
— Вы… не возьмёте… мою душу, — прохрипел он, его голос стал громче, полным стали, что не гнётся, даже под ударами. Он сосредоточился на этом воспоминании, на её лице, на её словах, и начал выстраивать ментальный щит, как стену, что встаёт перед бурей.
Образы Квинтессонов — пылающие руины, искажённые лица — начали трещать, как стекло под ударом. Змейк видел, как золотой свет воспоминания пробивается сквозь багровый мрак, как луч, что разрезает тьму. Его броня звенела, его фиксаторы скрипели, но он держался, его разум был полем битвы, а его ненависть была мечом. — Убирайтесь! — закричал он, его голос сорвался, полный ярости, что была его щитом. Его оптика вспыхнула, несмотря на помехи, и он увидел зал — экраны, что мигали, зонды, что зависли над ним, и Квинтессона, чьи багровые глаза сузились, как будто он почувствовал, что добыча сопротивляется.
— Ты противишься, — прошелестел Квинтессон, его голос был холодным, но в нём мелькнула тень раздражения, что Змейк уловил, даже сквозь боль.