— Твоя воля… лишь продлит агонию. — Его щупальца шевельнулись, и зонды над Змейком двинулись ближе, их иглы вспыхнули ярче, посылая новую волну багрового света, что вгрызалась в его имплант. Змейк зашипел, его тело изогнулось, но он не отвёл взгляд, его оптика горела, отражая золотой свет воспоминания, что был его опорой.
— Агония? — прорычал он, его голос был слабым, но полным яда.
— Это вы ещё не видели моей! — Его слова были вызовом, брошенным в лицо врагу, и он почувствовал, как его искра бьётся сильнее, как будто отвечая на его решимость. Образ золотой трансформерши стал ярче, её сенсоры сияли, и она шептала:
— Ты сильнее их, Змейк. Всегда был. — Этот голос был как нить, что держала его, и он цеплялся за неё, даже когда багровый свет зала пытался затопить его.
Экраны на стенах замерцали, символы закружились быстрее, но Змейк видел, как их ритм нарушается, как будто его сопротивление ломало их порядок. Его броня дымилась, его провода искрили, и он чувствовал, как имплант жжёт его, как раскалённый клинок, но он держался — за неё, за Кибертрон, за себя. Его ненависть к Квинтессонам была как буря, что сметает всё, и он знал — они могут рвать его разум, но его искра останется его собственной. Зал дрожал, или это дрожал он сам, но золотой свет воспоминания был ярче багрового мрака, и Змейк, даже в агонии, был жив — и это было его победой.
Багровый свет зала экспериментов был как море крови, что заливало всё, но в сердце этого мрака Змейк держался, его искра горела, как звезда, что не гаснет даже в самой тёмной ночи. Его тёмно-синяя броня, покрытая трещинами и ожогами, дымилась под фиксаторами, что сковывали его тело, а имплант на шее пульсировал багровым, как предатель, что пытается подчинить его. Но его разум — его крепость — не падал. Образ золотой трансформерши, её тёплый голос, её слова о его силе, был как щит, что отражал хаотичные видения Квинтессонов. Его ненависть, чистая и жгучая, была мечом, и он бил им, даже когда его процессор трещал под натиском чужого присутствия.
— Вы… не возьмёте… меня! — прорычал Змейк, его голос был хриплым, рваным, но полным стали, что не гнётся. Его оптика, правая мигающая помехами, левая горящая янтарным огнём, была прикована к Квинтессону, чьи багровые глаза сузились, как будто он почувствовал, что добыча не так слаба, как казалось. Змейк сосредоточился на своей искре, на воспоминании о свободном Кибертроне, и его сопротивление стало не просто мыслью — оно было волной, что хлынула из него, как буря, что ломает всё на своём пути.
Внезапно зал вздрогнул. Устройство, на котором лежал Змейк, издало резкий, пронзительный звук, как крик раненой машины, и искры — золотые, синие, багровые — посыпались из его зондов, что зависли над ним. Багровый свет, что заливал зал, замерцал, как пламя под ветром, и экраны на стенах мигнули, их символы — спирали, линии, коды — закружились в хаотичном танце, как будто разум зала потерял контроль.
— Что… это? — прохрипел Змейк, его голос был слабым, но в нём мелькнула искра надежды, что вспыхнула, как свет в темноте.
Квинтессон, парящий в тенях, издал шипящий звук — не насмешку, а раздражение, и его щупальца дёрнулись, как будто он пытался восстановить порядок.
— Увеличьте мощность! — прошелестел его голос, но в нём была трещина, как в металле, что начинает ломаться. Змейк почувствовал, как фиксаторы ослабли на долю секунды, как будто машина, что держала его, споткнулась. Его оптика сузилась, и он уловил момент хаоса — проблеск, что был как луч света в бурю.
Его взгляд метнулся к ближайшему экрану, где символы замерли, и он увидел слово, вырвавшееся из хаоса: "Орион". Оно горело на экране, яркое, как звезда, и Змейк почувствовал, как его искра дрогнула, как будто это слово было ключом, что открывал что-то в его памяти.
— Орион… — прошептал он, его голос был едва слышен, но полным изумления, что смешалось с его гневом. Он не знал, что это значит, но оно было важным — он чувствовал это, как разведчик, что улавливает след в пустыне.
И тогда он услышал их — голоса Квинтессонов, не в его разуме, а снаружи, быстрые, шипящие, как змеи, что спорят.
— Камера Эха… нестабильна… — донеслась фраза, и Змейк замер, его сенсоры напряглись, улавливая каждое слово.
— Искра… слишком сильна… — продолжал другой голос, и Змейк почувствовал, как его имплант вспыхнул, но теперь это была не только боль — это была связь, что дала ему этот проблеск. Его разум, всё ещё сражавшийся, ухватился за эти слова, как за оружие, что он спрячет до нужного момента.