Устройство снова загудело, искры посыпались гуще, и багровый свет стабилизировался, но Змейк знал — он сделал это. Его сопротивление, его ненависть, его искра вызвали сбой, и этот сбой дал ему больше, чем надежду — он дал ему знание. Его броня дымилась, его провода искрили, и он чувствовал, как его системы перегружаются, но его оптика горела, отражая не только багровый свет, но и золотой отблеск воспоминания, что держал его в бою.
— Вы… ошиблись, — прохрипел он, его голос был слабым, но полным яда.
— Я не ваш… и никогда не буду.
Квинтессон наклонился ближе, его багровые глаза вспыхнули, и его голос прошелестел, как ветер над могилой:
— Ты лишь отсрочил неизбежное. — Но Змейк не ответил — он не мог. Его разум был изранен, его тело ломалось, но его искра горела, и слово "Орион", фраза "Камера Эха" были как семена, что он посадил в своей памяти. Зал снова ожил, зонды двинулись, но Змейк был готов — он будет ждать, он будет бороться, потому что теперь у него было то, что Квинтессоны не могли забрать: проблеск, что мог стать его спасением.
Зал экспериментов дрожал от искр и гудения, но краткий миг хаоса, вызванный сопротивлением Змейка, был как звезда, что вспыхивает перед тем, как угаснуть. Его тёмно-синяя броня, израненная трещинами и ожогами, дымилась под фиксаторами, что сковывали его тело, а имплант на шее пульсировал багровым светом, как маяк, что звал Квинтессонов к его искре. Слово "Орион" и фраза "Камера Эха" горели в его разуме, как трофеи, вырванные в бою, но этот бой ещё не был окончен. Его правая оптика мигала помехами, левая горела янтарным огнём, но её свет слабел, и Змейк чувствовал, как его силы тают, как энергон, что вытекает из пробитой артерии.
Квинтессон, парящий в тенях, издал шипящий звук, полный холодной ярости, его багровые глаза вспыхнули, как раскалённые угли, и его щупальца дёрнулись, как будто он сжимал невидимый кулак.
— Достаточно, — прошелестел его голос, низкий и ядовитый, как ветер, что несёт пепел.
— Твоя дерзость… кончается здесь. — Змейк зарычал, его голос был хриплым, но полным вызова:
— Проклятье, я ещё не сломлен! — Но его слова утонули в новом гуле, что хлынул из устройства, как волна, что топит корабль.
Зонды над ним ожили с ужасающей скоростью, их иглы вспыхнули багровым светом, ярче, чем прежде, и энергия — густая, искрящаяся, как молния, что рвёт небо — хлынула в его системы. Боль, что он знал до этого, была лишь тенью того, что обрушилось на него теперь. Она была как раскалённый металл, что заливают в его цепи, как тысяча клинков, что вонзаются в его искру. Его броня затрещала, новые трещины побежали по груди, где провода шипели, выбрасывая искры, что растворялись в багровом свете, как звёзды в бездне. — А-а-а! — закричал Змейк, его голос сорвался, полный агонии, что разрывала его, но в этом крике была не только боль — была ярость,
что всё ещё горела в нём.
Его системы перегружались, внутренний интерфейс выдавал красные предупреждения, что вспыхивали перед его оптикой, но он едва видел их — багровый свет заливал всё, как кровь, что стекает по стенам. Его имплант вспыхнул, как раскалённый клинок, посылая волну боли, что была сильнее, чем всё, что он испытывал. Он чувствовал, как его искра сжимается, как будто её пытаются вырвать, как будто Квинтессоны тянули её из его груди, как нить из ткани. — Нет… не дам… — прохрипел он, его голос был слабым, растворяясь в гуле механизмов, но его воля цеплялась за жизнь, за образ золотой трансформерши, за слово "Орион", что было его трофеем.
Но Квинтессоны были неумолимы. Зонды углубились, их энергия хлынула сильнее, и
Змейк почувствовал, как его броня ломается — пластина на плече отвалилась, обнажая провода, что шипели, как змеи, а его грудь, где когда-то сиял символ его отряда, треснула, как разбитое стекло. Его оптика мигала, помехи заливали его зрение, и он видел зал как через пелену — экраны, что мерцали символами, Квинтессона, чьи глаза горели, как багровые звёзды, и зонды, что вгрызались в него, как хищники. — Вы… не… — прошептал он, но его голос оборвался, его системы начали отключаться, как огни, что гаснут один за другим.
Багровый свет стал интенсивнее, он был повсюду, заливая зал, заливая его оптику, заливая его разум. Змейк чувствовал, как его сознание угасает, как будто кто-то выдергивает провода из его процессора. Его искра всё ещё билась, но слабо, как сердце, что борется за последний удар. Его оптика потемнела, правая погасла первой, левая держалась дольше, её янтарный свет был как последний вызов, что он бросил врагу.