— Я… жив… — прошептал он, его голос был едва слышен, растворяясь в багровом мраке, и тогда всё исчезло — зал, Квинтессон, боль. Его системы перешли в аварийный режим, и он провалился в тьму, где не было света, не было звука, только слабый ритм его искры, что всё ещё держался.
Квинтессон наклонился ближе, его щупальца шевельнулись, и его голос прошелестел, как ветер над могилой:
— Ты пал… но мы ещё не закончили. — Экраны на стенах замерцали, символы закружились, а багровый свет стал гуще, как будто зал праздновал победу. Но где-то в глубине, в тьме, куда ушёл Змейк, его искра всё ещё горела — слабо, но упрямо, как звезда, что ждёт своего часа, чтобы вспыхнуть снова.
Тьма, что поглотила Змейка, была не пустотой — она была тяжёлой, липкой, как смола, что цеплялась за его искру, пытаясь задушить её слабый ритм. Его сознание, разорванное агонией и подавлением Квинтессонов, было как разбитое стекло, и каждый осколок резал его, напоминая о багровом свете, о зондах, о голосе, что шептал о его поражении. Но где-то в этой тьме его искра дрогнула, и слабый импульс — не надежда, но упрямство — пробился, как луч, что находит трещину в камне. Он был жив, и это было его единственной победой.
Резкий удар вырвал его из забытья. Его тело — тёмно-синяя броня, изуродованная трещинами, ожогами и новыми вмятинами — рухнуло на холодный металлический пол камеры, и звук столкновения эхом отозвался в тесном пространстве, как гром в ущелье. Змейк зашипел, его системы взвыли от боли, что пронзила его, как молния, и он остался лежать, его конечности дрожали, а провода искрили слабо, выбрасывая крошечные вспышки, что растворялись в багровом сумраке. Его имплант на шее мигал тускло, как угасающий маяк, и каждый его пульс был как игла, что вонзалась в его процессор.
Его оптика, правая всё ещё полная помех, левая едва горящая янтарным светом, медленно ожила, но мир был расплывчатым, как картина, что тонет в воде. Он видел пол — гладкий, покрытый конденсатом, его капли блестели, как кровавые звёзды, и отражали его собственное лицо — измождённое, с трещинами в броне, с сенсорами, что мигали, как умирающий свет.
— Жив… — прохрипел он, его голос был слабым, надтреснутым, как металл, что гнётся под ударом. Он попытался шевельнуться, но боль была повсюду — в его суставах, в его цепях, в его искре, что билась медленно, как сердце, что борется за каждый удар.
С резким шипением энергетическое поле в дверном проёме активировалось, его багровое сияние вспыхнуло, как глаз, что снова запер его в клетке. Звук был как приговор, и Змейк почувствовал, как клаустрофобия сжимает его, как невидимая рука, что давит на грудь. Он медленно повернул голову, его броня скрипнула, и его взгляд упал на стены — гладкие, без швов, они отражали багровый свет, создавая иллюзию, что они дышат, сжимаются, готовые раздавить его. — Проклятые твари… — пробормотал он, его голос был полным гнева, что тлел в нём, несмотря на слабость. Его рука, дрожащая, коснулась пола, её когти процарапали конденсат, оставляя тонкие борозды, как следы его борьбы.
Его системы перезагружались с ошибками — красные предупреждения вспыхивали в его интерфейсе, сообщая о повреждённых цепях, низком уровне энергона, нестабильной работе процессора. Его правая оптика мигала, выдавая помехи, но левая медленно обретала чёткость, и он увидел камеру — ту же, что была его тюрьмой, но теперь она казалась ещё теснее, ещё холоднее.
— Они… не сломали меня, — прошептал он, его голос был тише, но в нём звучала искра упрямства, что горела в нём, несмотря на всё. Он сжал кулак, его когти врезались в ладонь, и он почувствовал, как слабая струйка энергона стекает по его пальцам, её тёплый ток был единственным, что напоминало ему о жизни.
Змейк попытался приподняться, опираясь на дрожащую руку, но его броня звякнула, и он рухнул обратно, его дыхание — механический шум — стало прерывистым. Его разум был как поле битвы, где образы Квинтессонов всё ещё мелькали, но среди них было кое-что ещё — слово "Орион", фраза "Камера Эха". Они были как трофеи, что он унёс из ада, и он цеплялся за них, как за нить, что могла вывести его из лабиринта.
— Орион… — прошептал он, его голос дрогнул, полный смеси усталости и решимости. Он не знал, что это значит, но это было его, и Квинтессоны не смогли это отнять.
Капля конденсата сорвалась с потолка, её звук — тихий, но резкий — разорвал тишину, и Змейк вздрогнул, его оптика мигнула, сканируя камеру. Он был один, но не одинок — он чувствовал их, Квинтессонов, их присутствие, что витало в этом месте, как тень, что следит из-за угла.