— Я вернусь… — пробормотал он, его голос стал твёрже, хотя боль не отступала.
— И вы пожалеете. — Его слова были клятвой, высеченной в шрамах, что он нёс, в боли, что он терпел. Он был в клетке, но его искра всё ещё горела, и пока она горит, он будет искать путь — даже если этот путь ведёт через ад.
Тьма камеры была не просто мраком — она была как живое существо, что обволакивало Змейка, давило на его искру, пыталось задушить её слабый, но упрямый ритм. Он лежал на холодном металлическом полу, его тёмно-синяя броня, изуродованная трещинами, ожогами и новыми вмятинами, скрипела при каждом движении, а имплант на шее мигал тусклым багровым светом, как угасающий пульс. Его правая оптика мигала помехами, левая горела слабым янтарным огнём, и каждый вдох — механический шум — был как борьба за жизнь. Слово "Орион" и фраза "Камера Эха" всё ещё горели в его разуме, как трофеи, вырванные из ада, но их свет мерк в тени боли и усталости, что сковывали его.
Змейк сжал кулак, его когти врезались в ладонь, оставляя новые следы энергона, и заставил себя шевельнуться. — Давай… ты выдерживал и похуже, — прохрипел он, его голос был низким, надтреснутым, как металл, что гнётся под ударом. Он медленно приподнялся, опираясь на дрожащую руку, его броня звякнула, коснувшись пола, и он почувствовал, как холод конденсата вгрызается в его повреждённые пластины, как ледяной клинок. Его внутренний интерфейс ожил, но его экран был хаосом — красные предупреждения вспыхивали, как сигналы бедствия: Критический уровень энергона: 12%, Повреждение цепей: 67%, Стабильность процессора: нестабильна. Каждое сообщение было как удар, но Змейк стиснул зубы, его оптика сузилась, полная упрямства, что держало его на плаву.
Он провёл рукой по груди, где новые трещины зияли, как раны, обнажая провода, что шипели, выбрасывая слабые искры. Его броня, некогда сияющая под солнцем Кибертрона, была теперь картой его мучений — вмятины на плечах, ожоги на бёдрах, пластина на груди, что треснула, как разбитое стекло. Его пальцы коснулись импланта на шее, и он отдёрнул руку, зашипев от отвращения, его оптика вспыхнула, как будто этот багровый свет был личным оскорблением. — Проклятые выродки… — пробормотал он, его голос был полным гнева, что тлел в нём, несмотря на слабость. Он знал, что Квинтессоны оставили его здесь не из милосердия — они ждали, что он сломается, но он не даст им этого удовольствия.
Змейк медленно поднялся на колени, его системы взвыли, выдавая новые ошибки, и он почувствовал, как ментальная усталость давит на него, как невидимый груз. Его память была фрагментирована — образы золотой трансформерши, её тёплый голос, Кибертрон под золотым небом мешались с багровыми кошмарами, что Квинтессоны вбили в его разум. Он закрыл оптику, пытаясь вспомнить — её лицо, её слова, что-то, что напомнило бы ему, кто он. Но воспоминания ускользали, как песок сквозь пальцы, и он зарычал, его кулак ударил по полу, оставив вмятину в конденсате. — Я всё ещё здесь, — прорычал он, его голос стал громче, отражаясь от стен, как вызов, брошенный в лицо его тюремщикам.
Он попытался встать, но его ноги подкосились, и он опёрся на стену, её гладкая поверхность была холодной, как сама безнадёжность. Его оптика сканировала камеру — багровое энергетическое поле мерцало в проёме, его свет был как насмешка над его слабостью, а стены, без швов, казались ближе, чем прежде, как будто камера сжималась, готовясь раздавить его.
— Орион… Камера Эха… — прошептал он, его голос дрогнул, но в нём была искра решимости. Эти слова были его оружием, его тайной, и он не позволит им угаснуть, даже если его тело и разум на грани.
Капля конденсата упала с потолка, её звук был резким, как игла, что вонзается в тишину, и Змейк вздрогнул, его оптика мигнула, улавливая её отражение — крошечную искру в этом мраке. Он смотрел на неё, и в этом отражении видел себя — израненного, слабого, но всё ещё живого. — Вы ошиблись, — пробормотал он, его голос был тише, но полным яда, что копился в нём. — Я не сломаюсь. — Его рука сжала кулак, его броня скрипнула, и он знал — каждая трещина, каждая ошибка в его системах была не поражением, а доказательством того, что он всё ещё борется. Он будет ждать, он будет помнить, и он найдёт путь — даже если этот путь вымощен болью.
Тьма камеры давила на Змейка, словно живое существо, обволакивая его холодными, липкими тенями. Энергетическое поле, багровое, как свежая рана, гудело низким, зловещим тоном, отражаясь в его потрескавшейся броне. Он стоял, прислонившись к стене, когтистая рука упиралась в шершавый металл, а капли конденсата срывались с потолка, падая на пол с резким, почти насмешливым звуком — кап-кап-кап. Каждая капля отражала его лицо: измождённое, с мигающей правой оптикой, где помехи плясали, как призраки прошлого, и левой, что горела слабым янтарным светом, цепляющимся за жизнь. Имплант на шее пульсировал тусклым багровым сиянием, словно отсчитывал последние мгновения его свободы.