— Я слышал это имя. В их разговорах. Они боятся его. Но Камера Эха… — Он усмехнулся, обнажая острые зубы.
— Это не выход, Змейк. Это могила.
Змейк почувствовал, как его искра сжалась, но тут же вспыхнула с новой силой. Он ударил кулаком по стене, искры посыпались от удара, и багровый свет дрогнул. — Тогда почему ты здесь, Коготь? Чтобы пугать меня байками? Или у тебя есть что-то полезное?
Коготь прищурился, его глаза блеснули холодным огнём.
— Я здесь, потому что услышал твой рык через стены. Ты не сломался. Пока. — Он кивнул на поле.
— Камера Эха — это сердце их экспериментов. Если она нестабильна, как шепчутся стражи, то ты прав: это шанс. Но он сожжёт тебя, если ты не будешь готов.
Змейк посмотрел на него, его оптика горела смесью надежды и ярости.
— Я готов, — отрезал он, и его голос был твёрд, как клятва.
— Сожгу их всех, если придётся.
Коготь кивнул, медленно отступая в тень.
— Тогда держись за свой "Орион", Змейк. И молись, чтобы это была надежда, а не одержимость. — Его силуэт растворился во мраке, оставив лишь эхо шагов и слабый блеск клинка.
Змейк остался один, но теперь в нём пылал новый огонь. Он повернулся к полю, его когти скользнули по броне, оставляя царапины, а взгляд упёрся в отражение — израненное, но живое. "Орион" и "Камера Эха" были его нитью в лабиринте. И он найдёт выход — даже если этот путь будет вымощен кровью и пламенем.
Тишина в камере была тяжёлой, словно воздух сгустился, пропитанный запахом металла и электричества. Змейк замер, его высокая, угловатая фигура казалась высеченной из тьмы — тёмно-синяя броня, покрытая трещинами и подпалинами, тускло блестела в багровом свете энергетического поля. Его правая оптика мигала, как умирающая звезда, испуская слабые искры помех, а левая горела холодным янтарным огнём, выхватывая из мрака холодные стены его тюрьмы. Капли конденсата, словно слёзы этого места, дрожали на полу, отражая пульсацию поля — красного, живого, как артерия, что бьётся в теле чудовища.
Он затих, его дыхание — низкий механический гул — почти растворилось в тишине. Змейк прислушивался, его сенсоры напряглись до предела, улавливая малейшие изменения в окружающем мире. Гул машин, что прежде был лишь фоном, теперь звучал иначе — глубже, ближе, словно что-то огромное ворочалось в недрах комплекса, пробуждаясь от долгого сна. Его когтистая рука медленно коснулась стены, пальцы прошлись по её ледяной поверхности, и он ощутил, как слабая вибрация пробежала по его броне, отдаваясь в суставах, как предвестие бури.
— Они здесь, — прошептал он сам себе, его голос был хриплым, надломленным, но в нём звенела сталь. Он повернул голову, его оптика сузилась, вглядываясь в углы камеры. Тени там казались гуще, чем прежде, — не просто пятна мрака, а живые силуэты, что шевелились, наблюдая за ним. Они дрожали в багровом свете, словно рой призраков, что ждут момента, чтобы сомкнуться вокруг него. Имплант на шее Змейка запульсировал, его красный свет выдал всплеск адреналина, что пронёсся по его системам, и он стиснул зубы, подавляя нарастающую тревогу.
Снаружи камеры, за мерцающим полем, его фигура казалась неподвижной статуей — одинокий воин, окружённый невидимыми врагами. Броня скрипела при каждом движении, трещины на ней змеились, как шрамы, что рассказывают историю битв. Его длинный хвост, увенчанный шипами, лежал на полу, слегка подрагивая, словно готовый в любой момент хлестнуть по невидимому противнику.
— Что вам нужно? — прорычал он, шагнув к полю. Его отражение в красном сиянии было искажённым: лицо, покрытое царапинами, глаза, горящие вызовом, и губы, что кривились в гневе. Ответа не последовало, только гул стал громче, и тени в углах, казалось, придвинулись ближе, их очертания стали чётче, как будто кто-то — или что-то — решило наконец показаться.
Змейк резко остановился, его когти сжались в кулаки. В его сознании вспыхнули слова, что он вырвал из обрывков информации во время сбоя: Орион. Камера Эха. Они звенели в его голове, как колокола, что зовут к действию — или к гибели. Он вспомнил голос Когтя, хриплый и усталый: “Это не спасение, Змейк. Это конец.” Сомнение кольнуло его, как остриё ножа, но он отогнал его прочь.
— Ложь или правда, — пробормотал он, его голос дрогнул, но тут же окреп.
— Я узнаю сам.
Он закрыл оптику, позволяя темноте окутать его разум. В этой тишине перед его внутренним взором возникла она — золотая трансформерша, её сенсоры сияли, как далёкие звёзды, а голос был мягким, но твёрдым: “Ты сильнее, чем они думают.” Этот образ был его опорой, его светом в бесконечной ночи плена. Змейк открыл глаза, его взгляд стал острым, как лезвие.