— Я докажу это, — прошептал он, и в его словах была не только решимость, но и ярость, что кипела в нём, как расплавленный металл.
Гул машин внезапно усилился, пол под его ногами задрожал, и Змейк почувствовал, как воздух стал плотнее, пропитанный электрическим напряжением. Его сенсоры уловили шорох — не шаги, не дыхание, а что-то иное, словно тени за стенами ожили и зашептались между собой. Он резко повернулся, его оптика сканировала камеру, выхватывая из мрака лишь густеющий дым теней.
— Вы думаете, я слеп? — бросил он в пустоту, его голос был полон вызова, что эхом отозвался от стен. — Я вижу вас.
В углу тень дрогнула, и на долю секунды Змейк заметил их — глаза, багровые, как раскалённые угли, что смотрели прямо на него. Его искра сжалась от леденящего ужаса, но он не отступил. Его когти блеснули в свете поля, готовые рвать и крушить.
— Ну же, — прорычал он, его голос стал ниже, опаснее.
— Покажитесь, трусы!
Камера молчала, но напряжение в воздухе было осязаемым, как натянутая струна.
Змейк знал — эти невидимые стражи, кем бы они ни были, ждут его ошибки, его слабости. Но он не даст им этого. Его броня, израненная и покрытая шрамами, была его доспехом, его воля — его оружием. Он выпрямился, его оптика горела ярче, отражая багровый свет, и в этом сиянии был вызов — не сломленный, не угасающий, а живой, готовый вспыхнуть и уничтожить всё, что встанет на его пути.
Тьма камеры обволакивала всё, словно живое существо, поглощающее последние лучи надежды. Багровый свет энергетического поля, мерцающий, как дыхание хищника, бросал зловещие отблески на холодный металлический пол. И там, среди этой мрачной симфонии теней и стали, лежал Змейк — его некогда величественная тёмно-синяя броня теперь была изувечена: трещины зияли, словно раны, ожоги чернели, как следы забытых битв, а провода слабо искрили, будто умирающие звёзды. Его тело, разбитое и измождённое, казалось, вот-вот сдастся, но в глубине его груди, там, где текли последние капли энергона, горела искра — яркая, непокорная, словно факел, что бросает вызов ночи.
Правая оптика Змейка мигала помехами, выдавая лишь обрывки света, тогда как левая, тусклая, но неугасающая, сияла янтарным огнём — светом, в котором читалась не просто жизнь, а вызов. Его броня, покрытая шрамами, была как древний свиток, рассказывающий о его сражениях: вмятины на груди хранили память о сокрушительных ударах, трещины на плечах шептались о нечеловеческой выдержке, а дымящиеся обрывки проводов на шее, где пульсировал багровый имплант, казались предательскими нитями, что пытались задушить его волю. Но Змейк не поддавался. Его разум, хоть и терзаемый болью, цеплялся за обрывки воспоминаний — слова "Орион" и "Камера Эха", украденные из лап врага, были его сокровищем, его путеводной нитью в этом аду.
— Я не сломлен, — прохрипел он, и его голос, надтреснутый, как металл под молотом, всё же звенел стальной решимостью. Он лежал неподвижно, экономя энергию, но его взгляд, упрямый и острый, впился в багровое поле перед ним. Оно мерцало, словно живое, наблюдая за ним, но в его отражении Змейк видел не побеждённого пленника, а воина — израненного, ослабленного, но не сломленного. Его пальцы, покрытые царапинами и копотью, слабо сжались в кулак, словно подтверждая эту клятву самому себе.
В темноте его сознания вспыхнул образ — золотая трансформерша, её броня сияла, как расплавленное солнце, а сенсоры горели мягким светом звёзд. Её голос, тёплый и глубокий, прорезал хаос его мыслей:
— Ты сильнее их, Змейк. Ты всегда был сильнее.
Этот голос был его якорем, его маяком. Он видел её так ясно, будто она стояла рядом: изящные линии её корпуса, золотые пластины, что струились, как жидкий металл, и глаза — глубокие, сияющие, полные веры в него. Она была его воспоминанием о свободе, о том, за что он боролся. И он цеплялся за этот образ, как утопающий за соломинку, чувствуя, как её слова разжигают в нём огонь.
Камера гудела вокруг него — низкий, угрожающий звук энергетического поля смешивался с далёким лязгом металла где-то в недрах тюрьмы. Холод пола пробирал его до костей, но Змейк не дрожал. Он лежал, словно статуя, высеченная из боли и упрямства, и ждал. Его шанс придёт — он знал это так же точно, как знал, что его искра всё ещё горит. И когда этот момент настанет, он поднимется, даже если его тело будет кричать от боли, даже если каждая цепь в его системах порвётся. Он поднимется и вырвется, неся с собой бурю, что сметёт всё на своём пути.