Мегатрон фыркнул, его броня звякнула, когда он скрестил руки.
— Доверять? — прорычал он, его голос был низким, рычащим, пропитанным сарказмом.
— Это обрывки, Пакс.
Обрывки, которые могут вести в ловушку! — Его красная оптика сузилась, изучая голограмму, и его губы скривились в горькой усмешке.
— Нокаут? Это имя мне ничего не говорит, но я чую Квинтессонов. Они играют с нами, как с добычей. — Он шагнул ближе, его тень стала гуще, и его голос стал тише, но опаснее.
— Ты готов рискнуть всем ради мёртвого старика?
Орион стиснул зубы, его броня скрипнула, когда он повернулся к Мегатрону. Их взгляды скрестились — синий, полный надежды и сдержанной боли, против красного, пылающего скептицизмом и гневом. Мгновение они стояли так, разделённые не только туннелем, но и пропастью их убеждений.
— Рэтч не был просто стариком, — сказал Орион, его голос был твёрдым, несмотря на скорбь, что сдавливала его процессоры.
— Он был нашим другом. И он не оставил бы нас без причины. — Он сделал паузу, его оптика потускнела, но не погасла.
— Если это ловушка, мы справимся. Но если это ключ, мы не можем его игнорировать.
Мегатрон наклонился ближе, его лицо оказалось так близко, что Орион почувствовал жар его систем.
— Твоя вера в мёртвых нас погубит, Пакс, — прорычал он, его голос был как шёпот бури, полной ярости.
— Я не собираюсь умирать ради твоих надежд. — Он выпрямился, его красная оптика вспыхнула, и он указал на голограмму.
— Если мы идём, мы идём с открытыми глазами. Никаких иллюзий.
Орион сжал кулак, его броня скрипнула, и он осторожно отключил коммуникатор, голограмма погасла, оставив лишь багровый свет туннеля.
— Я не слеп, Мегатрон, — сказал он тихо, но в его голосе была сталь, что не гнётся.
— Но я не откажусь от шанса, который он нам дал. — Он спрятал устройство в отсек на бедре, рядом с дата-чипом, и выпрямился, его синяя оптика горела решимостью.
— Мы найдём Камеру Эха. И разберёмся с Нокаутом, кем бы он ни был.
Мегатрон хмыкнул, его губы скривились в полуулыбке, но он не возразил.
— Тогда шевелись, Пакс, — бросил он, поворачиваясь и шагая вперёд, его тень упала на стены, как предвестие бури.
— Если это ловушка, я разрублю её. И тебя, если ты ошибешься.
Орион последовал за ним, его шаги были тяжёлыми, но твёрдыми. Туннель вокруг них шептался — капли падали, металл скрипел, а тени, густые и живые, наблюдали. Послание Рэтча, неполное и двусмысленное, было их маяком, но оно же было и тенью, что висела над ними, как предупреждение о Нокауте — и о цене, которую им, возможно, придётся заплатить.
Туннель Мира Машин, мрачный и сырой, внезапно оборвался, открывая перед Орионом Паксом и Мегатроном зияющую пропасть, чьи края из ржавого металла и покорёженных балок казались зубами гигантского хищника. Багровый свет, сочившийся из трещин в потолке, заливал её глубины, но не мог пробить мрак, что клубился внизу, как живое море теней. На другой стороне пропасти виднелся узкий проход, ведущий дальше к Камере Эха, но между героями и их целью пролегало нестабильное энергетическое поле — мерцающая завеса багровых и белых вспышек, что шипела и искрила, как пойманная молния. Поле пульсировало, его энергия взрывалась всплесками, что оставляли дымящиеся следы на стенах, и было ясно: одно неверное движение — и оно испепелит всё, что посмеет его коснуться.
Орион остановился у края пропасти, его красно-синяя броня, покрытая пылью и шрамами схваток, тускло отражала багровый свет. Золотые искры "Эха" на его плечах мерцали слабо, как угасающий пульс, а синяя оптика горела сосредоточенным светом, сканируя поле. Его лицо, с резкими линиями и царапинами, было напряжено, но в нём читалась не только осторожность, но и решимость, что боролась с усталостью. Он заметил две панели управления — по одной с каждой стороны пропасти, их багровые символы Квинтессонов мигали, требуя синхронной деактивации. Его рука сжала дата-чип, холодный и неподатливый, как напоминание о миссии, что вела их вперёд. Но его искра сжалась от понимания: им придётся довериться друг другу, чтобы пройти.
Мегатрон стоял рядом, его серебристая броня, измятая и покрытая пятнами багровой жидкости, звенела от напряжения. Энергонный клинок был убран, но его рука лежала на рукояти, готовая к бою. Красная оптика горела холодным, скептическим светом, изучая поле, как врага, которого можно разрубить. Его угловатое лицо, пересечённое шрамами, было маской воина, чья ярость была его щитом, но в его взгляде мелькнула тень сомнения, когда он оценил пропасть и поле. Он шагнул к краю, его броня скрипнула, и багровый свет отразился в его броне, подчёркивая каждый шрам, каждую вмятину, что была картой его битв.