Мегатрон, наблюдавший за этим из укрытия, стиснул зубы, его красная оптика вспыхнула раздражением.
— Безрассудство, Пакс, — прорычал он, его голос был низким, хриплым, пропитанным неодобрением.
— Ты чуть не выдал нас ради одного сломленного? — Его клинок дрогнул в руке, багровое свечение отразилось в его оптике, как пламя, и его броня загудела, как будто его гнев искал выхода.
— Они все сломлены. Ты не спасёшь их, рискуя нашими искрами.
Орион повернулся к нему, его синяя оптика горела решимостью, но в ней мелькнула тень боли.
— Он не сломлен, — сказал он твёрдо, его голос был ровным, несмотря на свист хлыстов и лязг конвейеров, что окружали их.
— Пока в них есть искра, они не сломлены. — Его рука сжала дата-чип, и воспоминание о Рэтче — его ворчливый голос, его слова о надежде — вспыхнуло в его разуме, как маяк.
— Если мы не поможем хотя бы одному, что мы тогда защищаем?
Мегатрон фыркнул, его губы скривились в горькой усмешке, но его красная оптика на миг потускнела, как будто слова Ориона задели что-то глубоко в его процессорах.
— Твоя доброта нас погубит, Пакс, — пробормотал он, его голос был хриплым, но в нём мелькнула тень уважения, что он не хотел признавать.
— Но делай, как знаешь. Только не жди, что я буду вытаскивать тебя из-под хлыстов. — Он отвернулся, его тень слилась с конвейером, но его взгляд всё ещё следил за надсмотрщиками, как хищник, что ждёт своего часа.
Орион выдохнул, его броня слегка расслабилась, но его синяя оптика осталась прикована к трансформеру, которого он спас. Крупный план его лица: слабый свет в его оптике, тень удивления, что всё ещё теплилась в его ржавой броне, был как искра, что отказывалась гаснуть. Цех вокруг них ревел — печи извергали жар, хлысты свистели, конвейеры лязгали, а стоны рабов вплетались в этот зловещий хор. Их путь к Нокауту, к Камере Эха, был полон опасностей, но сострадание Ориона, рискованное и хрупкое, было напоминанием, что даже в этом багровом аду их миссия была не только о выживании, но и о надежде, что всё ещё жила в их искрах.
Фабричный комплекс Мира Машин был как живое воплощение кошмара, где металл, огонь и страдание сплелись в симфонию разрушения. Багровый свет плавильных печей заливал цех, отбрасывая зловещие тени на чёрные стены, испещрённые пульсирующими символами Квинтессонов, что мигали, словно глаза, следящие за каждым шагом. Конвейеры гудели с оглушительным лязгом, их широкие ленты несли раскалённые куски металла к массивным прессам, чьи удары сотрясали пол, как молнии, бьющие в сердце земли. Трубы, извивающиеся под потолком, извергали пар, что шипел, смешиваясь с запахом горелого масла, энергона и едкого озона, который жалил сенсоры. Стоны порабощённых трансформеров, свист энергетических хлыстов надсмотрщиков и рёв механизмов сливались в зловещий хор, что раздирал искры, как ржавый клинок. Атмосфера была пропитана гнётом, жестокостью и отчаянием, что сдавливали разум, как стальной капкан.
Орион Пакс и Мегатрон, укрывшиеся за основанием конвейера после рискованного поступка Ориона, теперь стояли перед новой угрозой — им нужно было пересечь работающий цех, чтобы продолжить путь к Нокауту и Камере Эха. Цех был лабиринтом движущихся механизмов: конвейеры, усеянные раскалённым металлом, двигались с неумолимой скоростью; прессы, чьи массивные плиты опускались с оглушительным грохотом, угрожали раздавить всё на своём пути; искры сыпались с потолка, как огненный дождь, оставляя дымящиеся следы на полу. Надсмотрщики-дроны, их чёрные корпуса блестели в багровом свете, парили над цехом, их неоново-зелёные глаза сканировали пространство, готовые заметить малейшее нарушение.
Орион, чья красно-синяя броня была покрыта ржавой пылью и сажей, пригнулся, его синяя оптика горела сосредоточенным светом, сканируя цех. Золотые искры "Эха" на его плечах мерцали слабо, подавленные гнетущей атмосферой, как звёзды, задушенные дымом. Его лицо, с резкими линиями и свежими царапинами, было напряжено, а губы сжаты в тонкую линию, выдавая смесь решимости и тревоги. Его рука сжимала дата-чип, холодный металл которого был якорем, что удерживал его в этом аду. Его сенсоры анализировали движение конвейеров, ритм прессов, траектории искр, и его разум работал с холодной точностью, выстраивая маршрут через этот смертельный лабиринт.