— Не… страж… хуже… — Его взгляд упал на тень, что медленно проступала в багровом сиянии — огромная, угловатая фигура, чьи шаги сотрясали камеру.
— Они… оставили… мне… компанию… — Его усмешка дрогнула, и он рухнул в руки Ориона, его оптика потухла, оставив лишь слабое мерцание, как последняя искра перед мраком.
Тень приближалась, её контуры становились чётче — массивный силуэт, усеянный шипами и мигающими огнями, как машина, рождённая для разрушения. Багровый свет отражался в её броне, а из её корпуса доносился низкий, угрожающий гул, что заглушал даже шипение энергетических полей. Орион и Мегатрон замерли, их взгляды скрестились на мгновение, разделённые их вечным конфликтом, но объединённые общей угрозой.
Камера содрогнулась, стены загудели, а багровый свет стал ослепительным, заливая их фигуры, как кровь, что текла перед битвой. Нокаут был спасён, но цена их встречи только начинала раскрываться, и тень, что надвигалась, обещала поглотить их всех.
Орион замер, его оптика расширилась, отражая тень, что надвигалась на них. Его голос, дрожащий, но полный решимости, прорвался сквозь шум:
— Нокаут… что ты имел в виду? Камера живая? — Он посмотрел вниз, на неподвижное тело в своих руках, но ответа не было — только слабое шипение искр, вырывающихся из трещин.
Мегатрон шагнул вперёд, его клинок вспыхнул ярче, а голос прогремел, как раскат грома:
— Если она живая, я вырву ей сердце! — Его красная оптика сверкнула, встретившись с взглядом тени, и в этот момент стены камеры дрогнули, словно в ответ.
Металлические панели начали сдвигаться, открывая скрытые механизмы — когти, шипы, пульсирующие энергонные жилы, что тянулись вдоль стен, как вены живого существа.
Тень остановилась в нескольких шагах от них, её массивная фигура возвышалась над платформой. Багровые огни на её корпусе мигнули, и из глубины её груди раздался голос — низкий, скрежещущий, пропитанный древней злобой:
— Вы… нарушили… мой покой… — Каждое слово сопровождалось дрожью пола, а энергетические поля вокруг платформы вспыхнули ярче, отрезая пути к отступлению.
— Камера Эха… не отпускает… добычу…
Орион и Мегатрон обменялись взглядами — в их оптике, синей и красной, мелькнула искра понимания. Их вечный конфликт отступил перед лицом новой угрозы, но надежда, что Нокаут знал способ выбраться, всё ещё теплилась в их сердцах. Камера ожила, тень надвинулась ближе, и багровый свет стал невыносимым, обещая либо гибель, либо спасение — развязка повисла в воздухе, как клинок над пропастью.
Часть 2. Зеркальные Осколки. Эпизод 9. Голоса из Ржавчины
Полуразрушенная лаборатория в недрах Разрушенного Кольца Мира Машин была как осколок забытого кошмара, где время и ржавчина сплелись в гнетущую симфонию. Стены, покрытые трещинами и пятнами чёрного масла, тускло отражали багровый свет энергонных кристаллов, что свисали с потолка, словно окровавленные звёзды. Пол, усеянный обломками старых механизмов и осколками стекла, хрустел под ногами, а ржавые трубы, извивающиеся вдоль стен, сочились конденсатом, чьи капли падали с тихим звоном, как слёзы этого мёртвого места. Воздух был тяжёлым, пропитанным едким запахом озона и ржавчины, что жалил сенсоры, вызывая помехи, а далёкий гул фабрик, доносившийся из глубин, звучал как биение сердца механического зверя. Атмосфера была клаустрофобной, пропитанной напряжением и затаённой угрозой, где каждый шорох мог быть предвестником новой опасности.
В центре лаборатории, на импровизированном столе из погнутых металлических листов, лежал Нокаут. Его некогда глянцевая броня цвета красного вина теперь была изуродована трещинами, вмятинами и ожогами, из которых торчали искрящие провода, словно разорванные вены. Его оптика, обычно пылающая дерзким алым огнём, была потухшей, лишь слабое мерцание пробивалось сквозь мрак, как угасающая искра. Его лицо — острое, с новыми шрамами — искажала гримаса боли, но уголки губ всё ещё хранили тень циничной усмешки, как будто он бросал вызов самой смерти. Его корпус дрожал, сервоприводы скрипели, а из трещин вырывались тонкие струйки дыма, растворяясь в багровом полумраке.
Орион Пакс стоял рядом, его красно-синяя броня, покрытая пылью, сажей и дымящимися следами от недавнего боя, тускло отражала багровый свет. Золотые искры "Эха" на его плечах мерцали слабо, подавленные гнетущей аурой лаборатории, но его синяя оптика горела сосредоточенным светом, полным заботы и настороженности. Его лицо — резкое, с свежими царапинами — было напряжено, губы сжаты в тонкую линию, выдавая бурю эмоций: облегчение от того, что Нокаут жив, и страх, что его время истекает. Его руки, покрытые вмятинами, бережно касались повреждённой брони Нокаута, проверяя его системы, а сенсоры улавливали слабый гул его искры. В его разуме вспыхивали слова Рэтча: "Сохраняй жизнь, даже если она висит на ниточке", — и эти слова были якорем, что удерживал его от отчаяния.