— Тогда скажи нам, что это. — Его рука коснулась датапада, и он активировал голографическую проекцию, чьи багровые линии задрожали, показывая символы Квинтессонов — спирали, лучи, зигзаги, что Нокаут вырезал на стенах Изолятора-7.
— Мы видели твои метки. Ты знаешь больше, чем говоришь. — Его слова были осторожными, но полными надежды, и он чувствовал, как гул фабрик за стенами давил на него, напоминая, что Квинтессоны близко.
Нокаут хмыкнул, его усмешка стала острее, но его оптика потухла, как будто воспоминания о Квинтессонах выжгли его изнутри. Он с трудом повернул голову, его взгляд упал на голограмму, и его голос стал хриплым шёпотом:
— Камера Эха… не место… — Он кашлянул, его броня задрожала, и тонкая струйка дыма вырвалась из трещины в его груди.
— Это… сердце… их машины… их силы… — Его оптика сузилась, и он посмотрел на Ориона, как будто видел его впервые.
— Квинтессоны… они не просто… ломают нас… Они… питаются… нашими искрами… через неё… — Его слова были обрывистыми, но каждое из них падало, как камень, в тишину лаборатории, и стены, казалось, задрожали в ответ.
Мегатрон, чья красная оптика вспыхнула любопытством, шагнул вперёд, его броня звякнула, и его голос прогремел, как раскат грома:
— Питаются? — прорычал он, его взгляд был прикован к Нокауту, как к добыче.
— Если это их сила, мы уничтожим её. Говори яснее, или я вырежу ответы из твоей брони! — Его рука легла на рукоять клинка, и багровый свет отразился в его броне, как предвестие разрушения, но в его оптике мелькнула тень интереса, как будто слова Нокаута зажгли в нём искру.
Орион бросил на Мегатрона предостерегающий взгляд, его синяя оптика сузилась, и он поднял руку, как барьер.
— Он говорит, Мегатрон. Дай ему время. — Его голос был твёрдым, но полным сдержанной тревоги. Его взгляд вернулся к Нокауту, и он смягчился, но в нём всё ещё чувствовалась настороженность.
— Что ты видел, Нокаут? Что они делают с Камерой? — Его слова были искренними, но в них звучала мольба, как будто он знал, что ответ Нокаута может стать их спасением или гибелью.
Крупные планы: тусклая оптика Нокаута, отражающая голографические символы Квинтессонов, как зеркало его боли; его лицо, искажённое смесью цинизма и тоски, контрастировало с дымящимися трещинами в его броне. Багровый свет заливал лабораторию, отбрасывая резкие тени, что извивались на стенах, как отголоски их страхов. Голограмма, дрожащая над датападом, показывала спирали и лучи, что пульсировали, как живое сердце, а слабое шипение искр из брони Нокаута и далёкий гул фабрик напоминали, что Камера Эха — не просто цель, а угроза, что может поглотить их всех.
Разрушенные коридоры Разрушенного Кольца Мира Машин были как артерии умирающего гиганта, где ржавчина и мрак сплелись в лабиринт опасности. Чёрные стены, усеянные трещинами и багровыми кристаллами Квинтессонов, пульсировали зловещим светом, отбрасывая резкие тени, что извивались, словно хищники в засаде. Пол, заваленный обломками механизмов и осколками металла, хрустел под ногами, а ржавые трубы, тянувшиеся вдоль потолка, сочились едким конденсатом, чьи капли шипели, касаясь раскалённого пола. Воздух был густым, пропитанным запахом горелого металла и озона, что жалил сенсоры, вызывая помехи. Далёкий гул фабрик, низкий и угрожающий, смешивался с новым звуком — ритмичным лязгом, что нарастал, как поступь смерти. Атмосфера была пропитана срочностью и опасностью, где каждый шорох — треск проводов, скрип обломков — был предвестником боя.
Орион Пакс, поддерживающий ослабленного Нокаута, мчался по коридору, его красно-синяя броня, покрытая пылью и дымящимися следами боя, тускло отражала багровый свет.
Золотые искры "Эха" на его плечах мерцали слабо, подавленные гнетущей аурой, но его синяя оптика горела яростной решимостью, смешанной с тревогой. Его лицо — резкое, с царапинами и вмятинами — было напряжено, губы сжаты, выдавая бурю эмоций: страх за
Нокаута и непреклонную волю спасти его. Его рука, крепко обхватившая плечо Нокаута, дрожала от напряжения, а сенсоры улавливали каждый звук, что приближался из мрака.
Нокаут, чья некогда глянцевая броня цвета красного вина теперь была изуродована трещинами и ожогами, висел на плече Ориона, его сервоприводы скрипели, а из разрывов в корпусе вырывались искры, растворяясь в багровом полумраке. Его тусклая алая оптика мигала, но в ней всё ещё горела искра цинизма, как будто боль не могла сломить его дух. Его лицо, острое и покрытое шрамами, искажала гримаса, но губы кривились в слабой усмешке. Его хриплый голос, прерывистый, прорвался сквозь шум: