Орион Пакс опустил Нокаута на груду ржавых панелей, что служила импровизированным ложем, его красно-синяя броня, покрытая пылью и дымящимися следами боя, тускло блестела в слабом свете. Золотые искры "Эха" на его плечах мерцали слабо, подавленные мраком энергоузла, но его синяя оптика горела сосредоточенным светом, полным внимания и скрытой тревоги. Его лицо — резкое, с новыми царапинами и вмятинами — было напряжено, губы сжаты, выдавая внутреннюю борьбу: облегчение от того, что они укрылись, и страх, что патрули найдут их. Его руки, всё ещё дрожащие от напряжения погони, осторожно проверили системы Нокаута, а сенсоры улавливали слабый гул его искры, как далёкий маяк в ночи.
Нокаут, чья броня цвета красного вина была изуродована трещинами, ожогами и торчащими проводами, лежал, тяжело дыша, его сервоприводы скрипели, а из разрывов в корпусе вырывались тонкие струйки дыма, растворяясь в полумраке. Его тусклая алая оптика, мерцающая, как угасающая звезда, медленно сфокусировалась, и в ней мелькнула знакомая искра цинизма, что боролась с болью. Его лицо, острое и покрытое шрамами, искажала гримаса, но губы кривились в слабой, язвительной усмешке, как будто он всё ещё держал козырь в рукаве. Его голос, хриплый и прерывистый, прорвался сквозь гул энергоузла:
— Ну… поздравляю… вы двое… не самые худшие… няньки… — Его усмешка дрогнула, когда он попытался приподняться, но боль заставила его сморщиться, и он рухнул обратно, его броня звякнула о панели.
Мегатрон, чья серебристая броня, измятая и покрытая пятнами масла, гудела, как грозовая туча, стоял у входа в энергоузел, его красная оптика пылала скептицизмом, сузившись до тонких щелей, что сверкали, как раскалённые угли. Его угловатое лицо, пересечённое шрамами, было маской воина, чья ярость кипела под поверхностью, а его энергонный клинок, всё ещё обнажённый, слабо гудел, отражая багровый свет, как кровь, ждущая жертвы. Его тень, огромная и зловещая, падала на ржавый пол, и его голос, низкий и хриплый, разорвал тишину:
— Говори, Нокаут, или я начну резать, пока не найду твою искру, — прорычал он, его оптика метнулась к Нокауту, как к добыче.
— Что такое Камера Эха? И без твоих игр. — Его броня скрипнула, когда он шагнул ближе, и его тень нависла над столом, как предвестие бури.
Орион бросил на Мегатрона предостерегающий взгляд, его синяя оптика сузилась, и он поднял руку, как барьер.
— Он ранен, Мегатрон. Дай ему шанс, — сказал он твёрдо, его голос был полным сдержанной силы, но в нём чувствовалась тревога. Его взгляд вернулся к Нокауту, и он смягчился, но в нём всё ещё горела настороженность.
— Расскажи, что знаешь. Мы не можем терять время. — Его пальцы коснулись повреждённого датапада, чей экран мигнул, готовый к записи, и он выдержал взгляд Нокаута, как будто пытался достучаться до его искры.
Нокаут хмыкнул, его усмешка стала острее, и он с трудом повернул голову, его оптика сфокусировалась на голографической проекции, что дрожала над датападом, показывая символы Квинтессонов — спирали, лучи, зигзаги, что пульсировали, как живое сердце. Его голос, хриплый, но пропитанный медицинской точностью, стал тише, но в нём звучала интрига:
— Камера Эха… не просто… механизм, — начал он, его слова падали, как камни в тишину.
— Это… нервный узел… их системы. Сердце… что качает энергию… через их машины. — Его оптика сузилась, и он посмотрел на Ориона, как будто видел его впервые.
— Квинтессоны… они не просто… контролируют её. Они… питаются ею… через наши искры… — Его броня задрожала, когда он кашлянул, и тонкая струйка дыма вырвалась из трещины в его груди, но его взгляд был прикован к голограмме, как будто она была картой его боли.
Орион наклонился ближе, его синяя оптика расширилась, отражая багровый свет, и его голос стал мягче, но в нём чувствовалась сталь:
— Питаются? Как? — Его рука сжала край датапада, и голограмма задрожала, показывая сложную сеть линий, что напоминала нейронную систему.
— Что они делают с искрами? И как мы можем её остановить? — Его слова были полными надежды, но в них звучала мольба, как будто он знал, что ответ Нокаута может стать их спасением или гибелью.