Нокаут фыркнул, его усмешка стала горькой, и он перевёл взгляд на Мегатрона, как будто бросая ему вызов.
— Остановить? — прохрипел он, его голос был полным цинизма.
— Вы думаете… Сопротивление… эти ржавые мечтатели… могут её сломать? — Его оптика мигнула, и он покачал головой, его броня скрипнула.
— Они… пытались… и стали… кормом… для Камеры. — Его слова были ядовитыми, но в них чувствовалась тень разочарования, как будто он когда-то верил в их борьбу, но потерял эту веру в пытках Квинтессонов.
Мегатрон зарычал, его красная оптика вспыхнула раздражением, и он шагнул вперёд, его клинок взметнулся, отбрасывая багровые блики на стены.
— Сопротивление? — прорычал он, его голос был хриплым, пропитанным презрением.
— Если они так слабы, мы сделаем это сами. Где эта Камера? Говори, или я вырежу ответы из твоей брони! — Его тень нависла над Нокаутом, как буря, но в его оптике мелькнула тень интереса, как будто слова о Камере зажгли в нём искру.
Орион сжал кулак, его синяя оптика сузилась, и он повернулся к Мегатрону, его голос стал твёрже:
— Хватит, Мегатрон. Он говорит. — Его взгляд вернулся к Нокауту, и он смягчился, но в нём всё ещё чувствовалась настороженность.
— Если Камера — их сила, мы найдём способ её уничтожить. Но нам нужно больше. Где она? И что ты знаешь о Сопротивлении? — Его слова были искренними, но в них звучала срочность, как будто он чувствовал, что патрули Квинтессонов уже близко.
Крупные планы: тусклая оптика Нокаута, отражающая голографические символы, как зеркало его боли; его лицо, искажённое циничной усмешкой, контрастировало с дымящимися трещинами в его броне. Голограмма, дрожащая над датападом, показывала пульсирующую сеть, что напоминала живое существо, а багровый свет заливал энергоузел, отбрасывая резкие тени, что извивались на стенах, как отголоски их страхов. Слабое шипение искр из брони Нокаута и низкий гул труб напоминали, что Камера Эха — не просто цель, а угроза, что может поглотить их всех, если они не найдут её первыми.
Заброшенный энергоузел в недрах Разрушенного Кольца Мира Машин был хрупким убежищем, где мрак и ржавчина сплелись в гнетущий покой. Ржавые стены, покрытые пятнами масла и коркой сажи, тускло отражали мигающий свет единственного энергонного кристалла, что свисал с потолка, словно угасающее сердце. Пол, усеянный обломками проводов и расколотых панелей, скрипел под ногами, а массивные трубы, тянувшиеся вдоль стен, гудели низким, угрожающим гулом, как дыхание спящего чудовища. Воздух был холодным, пропитанным запахом ржавчины и затхлого металла, что оседал на сенсорах, вызывая слабые помехи. Тени, отбрасываемые кристаллом, извивались на стенах, как призраки, что шептали о близкой опасности, а далёкий лязг патрулей Квинтессонов, едва слышный за толщей металла, напоминал, что их затишье — лишь пауза перед бурей. Атмосфера была пропитана внезапностью и напряжением, где каждый звук — треск искр, скрип обломков — был как предвестие удара.
Орион Пакс стоял у груды ржавых панелей, где лежал Нокаут, его красно-синяя броня, покрытая пылью и дымящимися следами боя, тускло блестела в слабом свете. Золотые искры "Эха" на его плечах мерцали слабо, подавленные мраком энергоузла, но его синяя оптика горела сосредоточенным светом, полным тревоги и решимости. Его лицо — резкое, с новыми царапинами и вмятинами — было напряжено, губы сжаты, выдавая внутреннюю борьбу: надежда на информацию Нокаута и страх, что патрули Квинтессонов уже близко. Его руки всё ещё держали повреждённый датапад, чей экран мигал голографическими символами Квинтессонов, пульсирующими, как живое сердце.
Нокаут, чья броня цвета красного вина была изуродована трещинами и ожогами, лежал, тяжело дыша, его сервоприводы скрипели, а из разрывов в корпусе вырывались тонкие струйки дыма. Его тусклая алая оптика мигала, но в ней горела искра цинизма, что боролась с болью. Его лицо, острое и покрытое шрамами, искажала гримаса, но губы кривились в слабой усмешке, как будто он всё ещё мог бросить вызов судьбе.
Мегатрон, чья серебристая броня, измятая и покрытая пятнами масла, гудела, как грозовая туча, стоял у входа, его красная оптика пылала скептицизмом, сузившись до тонких щелей, что сверкали, как раскалённые угли. Его угловатое лицо, пересечённое шрамами, было маской воина, чья ярость кипела под поверхностью, а его энергонный клинок, всё ещё обнажённый, слабо гудел, отражая багровый свет, как кровь, ждущая жертвы. Его сенсоры были настороже, улавливая каждый звук за стенами.