Нокаут бросил на него взгляд, его усмешка стала шире, и он подмигнул, его алая оптика сверкнула.
— Спасу? Пакс, не порти мой стиль… Я просто хочу, чтобы Мегатрон перестал ворчать. — Его пальцы ускорили работу, магнитный манипулятор перестраивал цепи, и панель издала низкий стон, как будто система сдавалась.
— Ещё пара секунд… и эта дверь будет петь мои песни. — Его тон был лёгким, но его лицо напряглось, как будто он боролся с невидимым противником.
Мегатрон, чья красная оптика вспыхнула раздражением, сжал кулак, его броня загудела, как двигатель, готовый к рывку.
— Хватит болтать, Нокаут! — прорычал он, его голос гремел, заглушая гул труб.
— Если ты провалишься, я разнесу эту дверь, даже если туннель рухнет! — Его тень нависла над панелью, и его оптика метнулась к Элите, как будто он ждал, что она вмешается. Но в его взгляде мелькнула тень интереса, как будто он невольно уважал дерзость Нокаута.
Панель внезапно издала громкий щелчок, и неоново-зелёные символы погасли, сменившись мягким голубым светом. Дверь с шипением отъехала, открывая проход, за которым виднелся тусклый свет базы Сопротивления. Нокаут отстранился, его броня задрожала, и он кашлянул, тонкая струйка дыма вырвалась из трещины в его груди.
— Ну, что я говорил? — прохрипел он, его усмешка была торжествующей, но его оптика мигнула слабо, как будто усилие выжало из него последние силы. — Квинтессоны строят крепко, но я… ломаю красиво. — Он опёрся на стену, его взгляд метнулся к Элите, и его тон стал язвительным.
— Могу я теперь получить медаль… или хотя бы… глоток энергонного коктейля? — Его слова были как укол, но в них чувствовалась гордость, как будто он знал, что доказал свою ценность.
Элита-1 смотрела на него, её изумрудная оптика расширилась, и её губы искривились в лёгкой, почти незаметной улыбке.
— Неплохо, Нокаут, — сказала она, её голос был холодным, но в нём чувствовалась тень признания.
— Может, ты не такой бесполезный, как я думала. — Она шагнула к двери, её броня звякнула, и её оптика метнулась к группе.
— Но не расслабляйтесь. База близко, но патрули всё ещё на хвосте. Двигайтесь. — Её слова были как приказ, но в её взгляде мелькнула тень уважения, как будто Нокаут заработал её внимание.
Орион кивнул, его синяя оптика смягчилась, и он коснулся плеча Нокаута, его голос был полным благодарности:
— Ты сделал это, Нокаут. Мы ближе к цели. — Его рука помогла Нокауту выпрямиться, и его взгляд был полным веры, как будто он видел в нём не только отступника, но и союзника.
Мегатрон фыркнул, его красная оптика сузилась, но он шагнул к двери, его броня загудела тише, как будто гнев отступал.
— Не зазнавайся, Нокаут, — прорычал он, но в его тоне мелькнула тень одобрения.
— Если ты ещё раз спасёшь нас, я, может, не раздавлю тебя за твой язык. — Его тень сжалась, и он двинулся за Элитой, его оптика сверкнула, как будто он был готов к новым испытаниям.
Крупные планы: алая оптика Нокаута, пылающая циничной уверенностью, контрастировала с его изуродованной бронёй, где искры и дым подчёркивали его хрупкость; его лицо, с язвительной усмешкой, оживало под светом панели, показывая его гениальность. Изумрудная оптика Элиты-1, отражающая голубой свет двери, смягчалась лёгким удивлением, подчёркивая её признание. Синяя оптика Ориона, полная благодарности, сияла в полумраке, а его рука, поддерживающая Нокаута, дрожала от напряжения. Красная оптика Мегатрона, пылающая нетерпением, освещала открытую дверь, а его броня, гудящая от мощи, отбрасывала зловещую тень. Багровый свет, пробивающийся сквозь трещины, заливал туннель, отбрасывая резкие тени, что извивались, как призраки, а слабое шипение искр из панели и нарастающий лязг патрулей напоминали, что их путь к базе Сопротивления — это гонка со временем, где гениальность Нокаута стала их ключом к выживанию.
Туннели под Разрушенным Кольцом Мира Машин постепенно теряли свой хаотичный, дикий облик, сменяясь холодной, расчётливой организованностью, как будто сама структура этого подземного мира признавала близость оплота Сопротивления. Стены, всё ещё покрытые ржавчиной и потёками едкого конденсата, теперь были укреплены стальными пластинами, чьи сварные швы блестели свежими искрами, а выгравированные знаки Сопротивления — искры, окружённые когтями — появлялись чаще, их линии были чёткими, словно вырезанными с хирургической точностью. Пол, ранее усеянный обломками механизмов, стал ровнее, вымощенный металлическими плитами, чьи края были отполированы тысячами шагов. Трубы, тянувшиеся вдоль стен, больше не шипели и не гудели хаотично; их ритмичный пульс напоминал биение сердца дисциплинированного механизма. Слабые багровые вспышки, пробивавшиеся сквозь трещины в потолке, уступали место мягкому голубому свечению скрытых энергонных маячков, что мигали в такт, как звёзды, ведущие к убежищу. Воздух, всё ещё тяжёлый от запаха озона и металла, стал чище, с лёгким привкусом фильтрованного энергонного пара, но в нём витало нарастающее напряжение, как перед встречей с чем-то одновременно желанным и опасным. Атмосфера была таинственной, пропитанной ожиданием, где каждый звук — слабый щелчок сенсора, далёкий гул механизмов — усиливал предчувствие, что база Сопротивления уже близко, но её защита не терпит ошибок.