Орион поднялся, его кулаки сжались, и он бросил взгляд на Искру, чей свет стал неровным, как будто она дрожала от слов Триона. Что он имел в виду? Какой конец? Образы в её сиянии — тёмный зал, фигура с мёртвой сферой, символ со шрамом — были ли они предупреждением о том, что ждало их, если они возьмут Искру? Или о том, что уже произошло, но было скрыто от них? Он чувствовал, как его процессор гудит, пытаясь сложить кусочки, но они ускользали, как песок сквозь пальцы.
Мегатрон встал, его клинок сверкнул, и он шагнул к Триону, его ухмылка вернулась, острая и безумная.
— Конец? — Он рассмеялся, и его голос был как скрежет металла о камень. — Пусть горит, Трион! Я выжил в шахтах, я выживу и в огне. Если Искра — ключ, я открою её, и твой порядок сгорит вместе с твоими тайнами!
Легион наступал ближе, их когти рвали платформу, и Триптикон сражался с Трионом, его рёв перекрывал гул бездны. Искра сияла между ними, её свет стал глубже, теплее, но в нём мелькали тени — не просто видения, а загадки, что манили и пугали. Орион шагнул к Мегатрону, его рука легла на плечо шахтёра, и их взгляды встретились — не как враги, а как союзники, чьи пути пересеклись перед лицом неизвестного.
— Мы должны узнать правду, — сказал Орион, его голос был тихим, но твёрдым. — Не ради силы, а ради Кибертрона. Если Трион прав, и Искра — опасность, мы должны понять, что она скрывает. Вместе, Мегатрон.
Мегатрон кивнул, его клинок поднялся, и в его глазах мелькнула искра — не согласия, а вызова, что он бросал не только Триону, но и самой Искре.
— Вместе, — прорычал он. — Но если правда мне не понравится, архивариус, я разнесу её так же, как разнесу его.
Золотая бездна задрожала, и платформа раскололась ещё сильнее, как будто Кибертрон сам чувствовал, что его судьба балансировала на грани. Искра сияла, её загадки висли в воздухе, как нерешённые вопросы, и битва продолжилась, оставляя Ориона и Мегатрона перед выбором, что мог спасти их мир — или погрузить его в тьму, о которой говорил Трион.
Золотая бездна дрожала, её сияние пульсировало, как дыхание умирающей звезды, готовой либо вспыхнуть сверхновой, либо угаснуть в вечной тьме. Платформа, расколотая трещинами, из которых вырывались струи синего пламени, стонала под напором битвы, её чёрный металл покрывался пылью и пятнами энергона, как древний свиток, что хранил следы забытых войн. Искра Мультиверсума сияла в центре, её золотой свет струился, как река, что текла сквозь реальности, но теперь в нём мелькали тени — не просто отражения сражающихся, а обрывки чего-то иного, скрытого, как шепот, что звал из глубины. Воздух был тяжёлым, пропитанным металлическим привкусом и слабым гудением, что поднималось из недр Кибертрона, как голос планеты, что пробуждалась, чувствуя, что её судьба висит на волоске.
Орион стоял у края платформы, его красно-синяя броня отражала свет Искры, но царапины и пятна энергона на ней были как карта его пути — от тихих архивов Иакона до этой бездны, где он столкнулся с тенями, что могли быть правдой или ложью. Его оптические сенсоры следили за схваткой Триптикона и Альфы Триона, улавливая каждый удар, каждую искру, что осыпала платформу, как пепел сгоревшего мира. Его искра пульсировала в такт Искре, и он чувствовал её волю — не как ясный зов, а как загадку, что проникала в его сознание, оставляя больше вопросов, чем ответов.
Образы, что мелькали в её сиянии — тёмный зал с живыми машинами, фигура с мёртвой сферой, символ со шрамом — кружились в его процессоре, как осколки разбитого зеркала, что отражали не будущее, а прошлое, скрытое за завесой времени. Он сжал кулаки, слабый импульс в его ладони мигнул, как последний луч надежды, и его голос, хоть и дрожал от напряжения, был твёрдым, как металл, что выдержал века.
— Что ты скрываешь, Трион? — крикнул он, перекрывая гул бездны.
— Если Искра — опасность, почему ты не уничтожил её? Почему держишь её здесь, в клетке, вместо того чтобы дать ей свободу? Что это за мир, о котором ты говоришь, и почему она показывает нам то, что ты боишься назвать?
Мегатрон шагал рядом, его серебристая броня сверкала в золотом свете, как клинок, выкованный в шахтах Каона, и каждая вмятина на ней была как шрам, что рассказывал о его ярости и непреклонности. Его клинок, покрытый пятнами чёрной жидкости, висел в руке, готовый к удару, и его красные оптические сенсоры сузились, вглядываясь в Триона с гневом, что кипел в нём, как расплавленный металл. Он бросил взгляд на Ориона, его ухмылка была острой, как лезвие, но в ней мелькнула тень раздражения — не на архивариуса, а на Искру, что играла с ними, как с пешками, и на Триона, чьи слова были как камни, что он не мог разнести своим клинком. Его тень падала на платформу, длинная и изломанная, как трещина в металле, и в его голосе звучала буря — гнев, жажда, и что-то ещё, глубоко спрятанное, как эхо шахтёрских песен, что он пел в туннелях, мечтая о свободе.