— Я слышу тебя… — Он закрыл оптику, его броня искрила, и добавил, почти неслышно:
— Прости…
Элита-1, зависшая неподалёку, заметила его состояние. Её золотисто-розовая броня, покрытая копотью, сверкала в отблесках багрового неба, а изумрудная оптика, обычно холодная, смягчилась, отражая тревогу. Она подлетела ближе, её движения были точными, но осторожными, и её голос, властный, но с ноткой сочувствия, прорвался сквозь гул:
— Орион, держись. — Она протянула руку, её пальцы коснулись его плеча, и её оптика встретила его взгляд.
— Мы все это чувствуем. Но ты не один. — Её броня загудела, как будто разделяя его боль, но её лицо оставалось твёрдым, как сталь, напоминая ему о необходимости бороться.
Мегатрон, чья серебристая броня гудела, как буря, бросил на Ориона взгляд, полный презрения. Его красная оптика сузилась, а угловатое лицо, пересечённое шрамами, искажала гримаса нетерпения. Он сжал кулак, искры пробежали по его энергонному клинку, и рявкнул, голос громовой, как раскат грома:
— Хватит ныть, Пакс! — Он указал на Кибертрон, его оптика вспыхнула, как раскалённые угли.
— Твой плач не вернёт эти руины. Сражайся или сгинь! — Его тень, огромная и зловещая, нависла над пустотой, подчёркивая его ярость, но в его голосе мелькнула тень боли, как будто он тоже чувствовал утрату, но топил её в гневе.
Нокаут, чья броня цвета красного вина искрила, как угасающий костёр, завис чуть дальше, его алая оптика блеснула, отражая пожары. Его острое лицо, покрытое царапинами, искажала слабая усмешка, но в ней не было привычной дерзости — лишь попытка скрыть смятение. Он скрестил руки, импульсатор в его руке мигнул, и пробормотал, голос пропитанный горькой иронией:
— Отличный вид, Пакс. — Он кивнул на пылающий Кибертрон, его усмешка дрогнула, и он добавил тише:
— Но, знаешь, я бы предпочёл, чтобы это был просто кошмар. — Его взгляд метнулся к Ориону, и он покачал головой, тон стал мягче:
— Соберись, парень. Нам всем паршиво.
Орион медленно открыл оптику, его синяя глубина всё ещё отражала огонь, но в ней мелькнула искра решимости. Он сжал кулак, его броня загудела, и он произнёс, голос был тихим, но твёрдым, как клятва:
— Я не сдамся. — Он посмотрел на Кибертрон, его оптика сузилась, и он добавил, тон стал сильнее:
— Ради них… ради всех. — Его фигура, освещённая багровым светом, была как символ надежды, что отказывалась гаснуть, несмотря на боль.
Крупные планы: синяя оптика Ориона, затопленная огнём пылающих городов, дрожала, как будто он видел конец света; золотые искры "Эха" на его плечах, вспыхивающие и гаснущие, отражали пульсацию его кристалла; его лицо, искажённое болью, было покрыто дымящимися шрамами, что казались свежими на фоне трагедии. Звуковой эффект — низкий, скорбный гул, слышимый только Орионом, разрастался, как плач Кибертрона, а его броня, искрящая и дрожащая, была как воплощение его внутренней борьбы. Панорама горящего Кибертрона, с его дымящимися руинами и зловещим Разломом, контрастировала с его одинокой фигурой, а лёгкое дрожание камеры подчёркивало его уязвимость. Это был момент, где боль и надежда сплелись в единое целое, и его искра, пылающая в груди, была единственным светом, что мог пробиться сквозь тьму.
В холодной пустоте космоса, где звёзды лишь равнодушно наблюдали за агонией Кибертрона, Мегатрон был подобен вулкану, готовому извергнуть свою ярость. Его серебристая броня, покрытая вмятинами и рваными следами бесчисленных битв, гудела, как двигатель, работающий на пределе, а её поверхность искрила, будто питалась его гневом. Перед ним расстилался Кибертрон — некогда гордый мир, теперь дымящееся пепелище, окутанное багровым заревом Разлома. Пылающие города, чьи шпили лежали в руинах, и чёрный дым, поднимающийся к небесам, не вызывали в нём скорби — только холодную, концентрированную ярость, что кипела в его искре, как расплавленный металл. Его красная оптика сузилась до тонких щелей, пылая, как глаза хищника, выслеживающего добычу, а угловатое лицо, пересечённое глубокими шрамами, искажала гримаса, обещавшая разрушение. Атмосфера вокруг него была пропитана напряжением, предчувствием битвы и жгучей жаждой мести, а его фигура, массивная и грозная, казалась центром бури, готовой обрушиться на врагов.