— Ну, по крайней мере, фейерверк впечатляет. — Он кивнул на пылающий Иакон, его усмешка дрогнула, и он добавил тише, почти шепотом:
— Хотя я предпочитаю менее… глобальные шоу. — Его тон был циничным, усталым, как будто он шутил не для других, а для себя, чтобы заглушить боль в своей искре.
Космос вокруг был безмолвным, но Кибертрон внизу кричал о предательстве и утрате. Багровое свечение Разлома заливало планету зловещим светом, а чёрный дым, поднимающийся от руин, сгущался в тучи, что клубились, как предвестие конца. Обломки орбитальных станций плавали в пустоте, их металлические остовы отражали свет пожаров, как разбитые зеркала. Камера сфокусировалась на Нокауте, его кривая усмешка была как мазок краски на холсте трагедии, а его алая оптика, блестящая, но потускневшая, отражала огонь, но не его тепло. Крупный план его лица показал тонкие трещины на броне, как морщины усталости, и лёгкое дрожание его губ, выдающее борьбу между цинизмом и болью. Его броня, покрытая копотью и шрамами, искрила слабо, а его фигура, освещённая багровым светом, была как воплощение горького смеха над судьбой.
Элита-1, чья золотисто-розовая броня сверкала в отблесках багрового неба, повернулась к Нокауту, её изумрудная оптика сузилась, отражая лёгкое раздражение. Её голографический интерфейс всё ещё светился, высвечивая координаты Иакона, и её голос, властный, но с ноткой усталости, разрезал тишину:
— Твои шутки, Нокаут, не помогут нам внизу. — Она переключила голограмму, её пальцы двигались с точностью, и её оптика встретила его взгляд.
— Если хочешь выжить, держи свой импульсатор наготове. — Её броня загудела, подчёркивая её слова, но в её тоне мелькнула тень понимания, как будто она знала, что его цинизм — это броня, а не оружие.
Нокаут фыркнул, его алая оптика блеснула, и он ответил, тон саркастичный, но с ноткой уважения:
— О, не волнуйся, Элита, мой импульсатор всегда готов. — Он похлопал по оружию, его усмешка стала шире, но его взгляд метнулся к Кибертрону, и он добавил тише:
— Только не уверен, что он справится с этим бардаком. — Его броня звякнула, когда он поправил позу, и его оптика, обычно дерзкая, смягчилась, выдавая тень тревоги.
Мегатрон, чья серебристая броня гудела, как буря, бросил на Нокаута взгляд, полный презрения. Его красная оптика сузилась, а угловатое лицо, пересечённое шрамами, искажала гримаса раздражения. Он сжал кулак, искры пробежали по его энергонному клинку, и рявкнул, голос громовой, как раскат грома:
— Твоя болтовня, Нокаут, так же бесполезна, как твой страх. — Он указал на Кибертрон, его оптика вспыхнула, как раскалённые угли.
— Либо сражайся, либо исчезни. — Его тень, огромная и зловещая, нависла над пустотой, но в его словах мелькнула тень вызова, как будто он ждал, что Нокаут докажет свою ценность.
Нокаут поднял бровь, его усмешка стала острее, и он ответил, голос пропитанный чёрным юмором:
— Исчезнуть? — Он кивнул на дымящиеся руины.
— С таким видом я бы предпочёл остаться и посмотреть, как ты крушить всё подряд. — Его тон был дерзким, но его взгляд, брошенный на Мегатрона, был осторожным, как будто он знал, где проходит грань.
Орион Пакс, чья красно-синяя броня искрила слабо, повернулся к Нокауту, его синяя оптика, полная скорби, смягчилась, отражая понимание. Он сжал кулак, его голос был тихим, но твёрдым:
— Нокаут, я знаю, что ты чувствуешь. — Он посмотрел на Кибертрон, его оптика сузилась, и он добавил, тон стал теплее:
— Но мы нужны друг другу. Даже твой… юмор. — Его фигура, освещённая багровым светом, была как символ надежды, протягивающий руку даже к цинику.
Нокаут посмотрел на Ориона, его алая оптика блеснула, и он фыркнул, но его усмешка стала мягче, почти искренней. Он покачал головой, голос стал тише, но сохранил иронию:
— Пакс, ты слишком добр для этого ада. — Он кивнул на Кибертрон, его броня звякнула, и он добавил, тон стал серьёзнее:
— Но ладно, я в деле. Только не жди, что я буду петь гимны надежды. — Его взгляд метнулся к Элите, и он подмигнул, но его оптика, блестящая, но усталшая, выдала тень решимости.
Крупные планы: алая оптика Нокаута, блестящая, но потускневшая, отражала багровое зарево пожаров; его кривая усмешка, дрожащая на грани боли, была как маска цинизма; его броня цвета красного вина, покрытая трещинами и копотью, искрила слабо, как угасающий костёр. Его лицо, покрытое царапинами, было как холст усталости, а его импульсатор, мигающий голубым, был как последний маяк его силы. Панорама горящего Кибертрона, с его дымящимися руинами и зловещим Разломом, контрастировала с его одинокой фигурой, а лёгкое дрожание камеры подчёркивало хрупкость его цинизма. Это был момент, где его горькая ирония была одновременно щитом и криком о помощи, а его искра, пылающая в груди, была как свет, цепляющийся за жизнь в море тьмы.