Золотая бездна взорвалась светом и тьмой, её сияние смешалось с красным пламенем, что вырывалось из расколотой платформы, как кровь из вскрытых вен Кибертрона. Искра Мультиверсума, зажатая в руках Ориона и Мегатрона, сияла ослепительно, её золотой свет струился сквозь их броню, проникая в их искры, как река, что могла исцелить или утопить. Но из трещин платформы поднималась тьма — густая, живая, как нефть, что текла к Искре, словно хотела поглотить её, заглушить её голос, что эхом звучал в бездне. Платформа стонала, её чёрный металл раскалывался под напором разлома, и красные лучи пронзали воздух, как крики планеты, что пробуждалась от долгого сна, полный боли и ярости. Воздух был тяжёлым, пропитанным металлической пылью, едким запахом энергона и низким гулом, что поднимался из недр, как голос Кибертрона, что звал своих детей к последнему выбору.
Орион держал Искру, его красно-синяя броня дрожала от её энергии, что текла через него, как буря, что могла бы вознести его к звёздам или разорвать на части. Его оптические сенсоры были прикованы к сфере, чей свет отражался в его глазах, как маяк, что манил его к правде, но теперь в этом сиянии мелькали тени — не просто образы, а отголоски её боли, её памяти, что вырывалась наружу. Он чувствовал её в своей искре — не как силу, а как живое существо, что страдало, кричало, и её голос шептал в его сознании: «Я свободна, но разлом открыт». Образы — тёмный зал с живыми машинами, фигура с мёртвой сферой, трещина в небе — смешались с новым видением: Кибертрон, окутанный золотым светом, где башни сияли, но из центра поднималась тьма, что пожирала всё, и голос Триона эхом звучал над ней, полный отчаяния: «Я не мог остановить её». Орион сжал Искру сильнее, его голос был хриплым, но твёрдым, как металл архивов, что выдержал века.
— Она свободна, Мегатрон, — сказал он, его слова перекрыли гул бездны.
— Но Трион был прав — разлом реален. Мы открыли его, и теперь мы должны понять, что это значит. Искра не просто сила — она часть Кибертрона, и её боль — наша боль.
Мегатрон держал Искру второй рукой, его серебристая броня сверкала в золотом свете, как клинок, выкованный в шахтах Каона, и каждая вмятина на ней была как шрам, что кричал о его непреклонности. Его клинок лежал у ног, брошенный в пыль, и его красные оптические сенсоры сузились, вглядываясь в сферу с гневом и восторгом, что боролись в нём, как буря в туннелях, где он выковал свою волю. Он чувствовал её энергию — жар, что мог бы сжечь золотые башни Совета, и мощь, что могла бы поднять Каон из пепла, — но её боль резала его искру, как осколок металла, что он не мог вытащить. Его тень падала на платформу, длинная и изломанная, как трещина в металле, и его голос прогремел, полный вызова и ярости, как рокот обвала, что хоронил слабых.
— Боль? — Он рассмеялся, но смех был горьким, как выхлоп старого двигателя. — Пусть болит, Орион! Я выжил в шахтах, я выживу и это! Искра — моя, и если разлом — цена её свободы, я разнесу его, как разнёс бы Триона! Она — сила, и я не отдам её обратно в его цепи!
Альфа Трион лежал у края платформы, его золотая броня, потемневшая от времени, была покрыта трещинами, и его щит погас, оставив лишь дымящиеся обломки. Его копьё, упавшее рядом, сияло слабо, как угасающая звезда, и его синие оптические сенсоры потускнели, но в них всё ещё горел холод, что замораживал миры. Он поднялся на одно колено, его голос был хриплым, полным отчаяния, как крик стража, что видел конец своей миссии.
— Вы не понимаете, что сделали, — сказал он, и его слова падали на платформу, как камни в бездну.
— Разлом — не просто трещина. Он — дверь, что я запечатал, дверь к тому, что Первые Праймы боялись больше всего. Искра — её ключ, и вы открыли её. Теперь тьма придёт, и Кибертрон падёт, как пал тот мир, что я видел в начале. Я не мог уничтожить её — она часть нас, но я держал её в цепях ради вас, ради всех реальностей. Вы не спасители — вы её палачи.
Триптикон шагнул к Триону, его чёрная броня дымилась, и его когти вонзились в платформу, оставляя борозды, что наполнялись красным светом, как кровь, что текла из ран Кибертрона. Его пушка затихла, но его белая оптика горела яростью, что могла бы расколоть горы, и его рёв был как голос недр, что отказывался молчать.
— Ты лжёшь до конца, Трион! — прогремел он, его броня дрожала от напряжения.