Орион отключился от панели, его броня задрожала, как будто энергия Искры всё ещё текла через него, и он отступил, потирая виски, где его процессор гудел, как перегретый двигатель, что балансировал на грани отказа. Его дыхательные фильтры работали с перебоями, издавая слабый свист, и он упал на одно колено, его рука вцепилась в край панели, оставив слабый след в пыли. Квинтессоны не просто пришли — они изменили Кибертрон, ранили Искру, и разлом был их следом, их проклятием, что Трион скрыл под своей ложью о порядке. Первый Прайм — кто он? Один из Тринадцати, что создали Искру? И что значило «их взгляд»? Эти машины с щупальцами были не просто захватчиками — они были чем-то большим, чем-то, что оставило след в Кибертроне, в Искре, в самом Трионе, как шрам, что не заживал. Разлом был не случайностью — он был раной, что открылась в начале, и Трион не спасал её, а прятал, боясь того, что могло выйти из тьмы. Но голос, что прогремел в бездне
— «Я свободен» — был ли он частью этой тьмы? Или чем-то другим, что Искра звала их остановить?
Тишина архивов стала гнетущей, как давление шахт Каона, что Мегатрон описывал в своих рассказах, и Орион обернулся, его оптика напряжённо сканировала полумрак, улавливая слабые отблески света на стенах. Он чувствовал, что не один — не физически, а как будто тень Искры всё ещё была с ним, её свет пульсировал в его искре, как эхо её боли, её крика, что он слышал в бездне. Он поднялся, его шаги были медленными, но твёрдыми, и он подошёл к следующей панели, его рука коснулась её поверхности, холодной и гладкой, как металл катакомб. Поток данных хлынул снова, но теперь он был иным — не просто текст, а образы, что мелькали перед ним, как видения, что показала Искра в золотой бездне, но теперь они были ярче, чётче, как будто она шептала ему, доверяла ему свою память.
Он увидел Кибертрон, молодой и сияющий, где Тринадцать Праймов стояли вокруг сферы, что сияла золотом, их броня отражала её свет, как звёзды, что рождались в пустоте. Их голоса сливались в хор, что пел о гармонии, о мире, что должен был связать реальности в единую сеть. Но затем небо потемнело, как будто энергонный туман сгустился в бурю, и тени пришли — машины с щупальцами вместо рук, чьи тела были как сплав металла и чего-то чужого, живого, их глаза светились холодным синим, как оптика Триона, но глубже, безжалостнее, как пустота, что пожирала свет. Их голоса были как скрежет металла о металл, резкий и чужой, и они окружили Искру, их щупальца тянулись к ней, как хищники к добыче. Один из Праймов — высокий, с бронёй, что сияла, как солнце, и копьём, что сверкало, как молния, — шагнул к Искре, его голос был как гром, что раскалывал тишину: «Вы не возьмёте её». Но тень Квинтессонов накрыла его, их синий свет ударил в его искру, и Искра мигнула, расколовшись трещиной, из которой хлынула тьма — густая, живая, как нефть, что текла из недр, и голос шептал из неё, древний и голодный.
Орион отключился, его броня задрожала, как будто он всё ещё стоял в той буре, и он упал на колени, его дыхательные фильтры работали с перебоями, издавая слабый, прерывистый свист, что эхом отражался от стен. Его рука вцепилась в панель, оставив слабый след в пыли, и его процессор гудел, как перегретый двигатель, что пытался удержать этот поток, что грозил его перегрузить. Он видел это — Квинтессоны ранили Искру, Первый Прайм пал, защищая её, и разлом родился в тот момент, как тьма, что они принесли с собой. Трион не исцелил её — он запечатал, спрятал, как шахтёр прячет жилу энергона, что слишком опасна, чтобы её добыть. Но почему? И что было той тьмой, что шептала из разлома? Он вспомнил её голос в бездне — «решайте, дети мои» — и понял: она не просто звала их взять её. Она звала их исправить то, что Трион сломал, но цена могла быть выше, чем они могли представить — выше, чем Кибертрон мог выдержать.
Шаги за спиной вырвали его из раздумий, тяжёлые и резкие, как удары бура в шахте, что пробивали камень в поисках энергона. Он обернулся, его рука инстинктивно легла на панель управления на поясе — слабая защита, что он всё ещё носил как архивариус, а не воин, которым он становился в катакомбах. Из полумрака вышел Мегатрон, его серебристая броня блестела в тусклом свете кристаллических ламп, но её вмятины и пятна чёрной жидкости говорили о битвах, что он прошёл — от шахт Каона до золотой бездны, где они вместе взяли Искру. Его красные оптические сенсоры горели ярче, чем лампы, как угли в шахтной печи, и в его походке чувствовалась энергия, что едва сдерживала бурю внутри него, как перегретый двигатель, что ждал момента, чтобы взорваться.