— Опять копаешься в пыли, Орион? — сказал он, его голос был низким, с ноткой насмешки, что резала тишину, как лезвие, что рубило металл.
— Мы взяли Искру, разнесли Триона, открыли его чёртов разлом, а ты всё ещё ищешь свои сказки в этих старых жестянках. Что теперь? Ещё одна головоломка, что заведёт нас в новую дыру, полную его псов?
Орион поднялся, его оптика встретилась с взглядом Мегатрона, и он почувствовал, как его искра сжалась от напряжения, что висело между ними, как электрический разряд в воздухе перед бурей. Мегатрон был как буря, что могла бы разнести архивы в щебень, его гнев был как шахтёрский бур, что не знал преград, но в его словах была тень тревоги, что он не хотел признавать — тревоги, что родилась в бездне, когда тьма поднялась, и голос прогремел в их сознании, обещая конец или начало.
— Это не сказки, — ответил Орион, его голос был тихим, но твёрдым, как металл, что он изучал всю жизнь, металл, что хранил тайны Кибертрона.
— Это правда, Мегатрон. Искра показала нам её — Квинтессоны, разлом, Трион. Он не просто запечатал её — он сломал её, чтобы скрыть свою вину. Разлом — не её ошибка, а его, и та тьма, что мы выпустили, — это то, чего он боялся больше всего. Мы взяли Искру, но если мы не поймём, что она скрывает, Кибертрон заплатит за наш выбор
— Каон, Иакон, всё, за что ты сражался.
Мегатрон шагнул ближе, его тень упала на панель, закрывая слабый свет символов, и его когти слегка царапнули металл, оставив тонкую борозду, что наполнилась пылью, как след шахтёра в туннеле. Его оптика сузилась, и в его взгляде мелькнула искра — не просто гнев, а что-то глубже, как эхо шахтёрских песен о свободе, что он пел в темноте, мечтая о дне, когда его голос будет услышан.
— Квинтессоны? — Он фыркнул, но его голос стал ниже, серьёзнее, как будто слово зацепило что-то в его памяти, как слабый свет в конце туннеля.
— Я слышал их имена в шахтах — сказки о машинах, что пришли до нас, что сделали нас их рабами, что выковали нас, как оружие, а потом бросили. Если Трион связан с ними, тем лучше — я разнесу их след так же, как разнёс его. Но тьма? — Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула искра, что не была гневом, а чем-то ближе к вызову.
— Пусть приходит, Орион. Я выжил в шахтах, я выжил в бездне, я выжил его Легион. Если это цена Искры, я готов её заплатить — и Каон поднимется из её огня, с Трионом или без него.
Орион покачал головой, его оптика сузилась, как будто могла пробить броню шахтёра, и он шагнул к Мегатрону, его голос стал резче, как лезвие, что резало тишину архивов, как бур резал камень.
— Это не просто цена, — сказал он, и его слова были как удары молота, что выковывали правду из металла.
— Это судьба Кибертрона. Искра — не твоя добыча, и не моя находка. Она — часть нас, часть каждого трансформера, что живёт на этой планете, и её боль — это наш крик, что ты слышал в шахтах, но не понял. Мы освободили её, но если мы не узнаем, что Трион скрывал, что Квинтессоны сделали с ней, тьма из разлома пожрёт всё
— Каон, Иакон, нас. Ты хочешь свободы, Мегатрон, но что, если эта свобода — конец, а не начало?
Мегатрон замер, его когти сжались на рукояти клинка, что он поднял с пола, и на мгновение в его взгляде мелькнула тень — не сомнения, а чего-то глубже, как эхо тех шахтёрских песен о мире, что он хотел построить, о свободе, что он видел в мечтах, когда ломал камень голыми руками. Но затем его ухмылка вернулась, острая и безумная, как лезвие, что могло бы разрубить судьбу, и он шагнул к Ориону, его броня клацнула от движения, отбрасывая слабые искры в полумрак.
— Конец? — Он рассмеялся, и его голос был как рокот шахт, что держали его, но не сломали.
— Пусть горит, Орион! Если тьма — цена, я разожгу её сам. Искра — моя, и я не отдам её обратно в цепи — ни Триону, ни тебе, ни твоим пыльным архивам. Мы взяли её вместе, и я не отступлю, даже если Кибертрон рухнет. Я шахтёр, что выжил в темноте — я выживу и в огне.
Орион кивнул, его рука сжала панель, и он почувствовал, как Искра пульсировала в его памяти, её свет был как зов, что не умолкал, как крик, что он слышал в бездне, когда тьма поднялась. Они были вместе в этом — архивариус и шахтёр, свет и пламя, хранитель и разрушитель, — но тьма из разлома была ближе, чем они думали. Красный свет, что вырвался из трещин в золотой бездне, всё ещё горел в его сознании, и голос