— «Я свободен» — был как обещание, что могло быть спасением или гибелью, как буря, что могла бы очистить Кибертрон или разнести его в пыль. Он шагнул к Мегатрону, его голос был тихим, но полным решимости, как металл, что выдержал удары судьбы.
— Тогда мы найдём правду, — сказал он, и его слова были как клятва, что он вырезал бы в металле архивов.
— Вместе. Но если она — огонь, Мегатрон, мы должны быть готовы сгореть — не ради Каона или Иакона, а ради Кибертрона, что мы оба зовём домом.
Мегатрон ухмыльнулся, его клинок поднялся, и его тень пересекла платформу, как лезвие, что могло бы разрубить судьбу, что сковывала его в шахтах. Его оптика вспыхнула, и в ней мелькнула искра — не согласия, а вызова, что он бросал не только Ориону, но и самой тьме, что ждала их за порогом.
— Готов, — прорычал он, и его голос был как рокот шахт, что звали его обратно, но не могли удержать.
— Пусть приходит. Я выжил в шахтах — я выживу и это. И если Кибертрон сгорит, я построю новый — из его пепла.
Архивы затихли, но тишина была обманчивой, как затишье перед бурей, что могла бы расколоть Кибертрон на куски. Искра сияла в их памяти, её загадки висли в воздухе, как пыль, что оседала на панелях, и где-то в глубине Кибертрона красный свет разлома пульсировал, как сердце, что билось в ожидании. Орион и Мегатрон стояли плечом к плечу, их броня звякнула, и их союз, хрупкий, как тонкий металл, но твёрдый, как шахтёрский бур, стал их единственным щитом против тьмы, что шептала из прошлого — тьмы, что была ближе, чем они могли себе представить.
Тусклый свет кристаллических ламп в архивах Иакона дрожал, как угасающий пульс, отбрасывая неверные блики на металлические стены, что хранили тайны Кибертрона, словно стражи, застывшие в вечном дозоре над прошлым, что шепталось в каждом их изгибе, в каждом шве, что держал их вместе. Полумрак был плотным, почти осязаемым, и в нём ощущалась тяжесть веков, что оседала на дата-панелях тонким слоем пыли, как пепел давно угасших звёзд, чей свет когда-то озарял рождение этого мира, а теперь растворялся в пустоте. Орион Пакс стоял перед одной из них, его красно-синяя броня, исцарапанная когтями Легиона Свернутых и запылённая после схватки в золотой бездне, отражала слабое сияние ламп, но теперь в этом свете мелькали золотые искры — остатки энергии Искры Мультиверсума, что цеплялись к нему, как эхо её голоса, что проникало в его искру, мягкое, но настойчивое, как шепот ветра в катакомбах, что резал тишину, как лезвие. Воздух был сухим, пропитанным слабым, почти призрачным запахом ржавчины и старого энергона, что оседал на панелях, и каждый звук — от шагов до слабого гудения механизмов — отдавался эхом, как далёкий зов из глубин, где они с Мегатроном столкнулись с разломом, что теперь пульсировал в его памяти, как рана, что не заживала, но шептала о чём-то большем.
Орион подключился к панели, его пальцы дрожали, всё ещё ощущая тепло Искры, что они взяли в бездне — тепло, что было одновременно живым и пугающим, как буря, что могла бы вознести его к звёздам или разорвать на части, оставив лишь дымящиеся обломки. Поток данных хлынул в его процессор, как река, что вырвалась из оков времени, но теперь что-то было иначе — данные не просто текли, они пульсировали, как будто панель отзывалась на его прикосновение, на её энергию, что осталась в нём после золотой бездны, как след, что не стирался. Символы вспыхивали ярче, чем он привык видеть, их угловатые линии дрожали, как пульс, что бился в металле, и в их мерцании он уловил слабый шепот — не голос архивов, а что-то живое, что звало его, как эхо Искры, что они освободили от цепей Триона. Это была новая механика, что он не встречал прежде
— "Эхо Искры", остаточная энергия, что проникла в него и Мегатрона, когда они коснулись сферы, и теперь она оживляла металл вокруг, как будто сама Искра шептала через него, пытаясь рассказать то, что Трион скрывал под своей ложью о порядке, что была как шахтёрский туннель, ведущий в никуда.
— Ты слышишь меня, — прошелестел голос, мягкий, но пронизывающий, как ветер, что касался его брони в бездне, оставляя след, что резал его искру, как лезвие, что прошло сквозь металл. — Я здесь, в тебе, в них. Ищи глубже, дитя моё, ищи меня в тенях.
Орион замер, его оптика расширилась, как будто могла вместить этот шепот, что резонировал в его искре, и он бросил взгляд на Мегатрона, что стоял позади, его серебристая броня блестела в полумраке, как клинок, выкованный в шахтах Каона, покрытый вмятинами и пятнами чёрной жидкости — следами битв, что он вёл с яростью шахтёра, что не знал пощады ни к себе, ни к врагам. Шахтёр скрестил руки, его красные оптические сенсоры сузились до тонких щелей, и его ухмылка была острой, как лезвие, что могло бы разрубить тишину, но в ней мелькнула тень раздражения — не на Ориона, а на тишину, что давила на него, как стены шахт, что он ненавидел всей своей искрой.