— Нет, Орион! Ты не можешь оставить нас! — Её броня дрожала, а энергон, смешанный с её слезами, капал на его грудь, где символ автоботов всё ещё сиял, но слабо, как угасающая звезда.
Камера медленно отъехала, показывая трагическую сцену: Орион, лежащий на расколотом полу, его броня, дымящаяся и истекающая энергоном, окружённый товарищами, чьи лица выражали скорбь и ужас. Элита, её руки, покрытые сияющей жидкостью, Айронхайд, его кулаки, сжатые в бессильной ярости, Мегатрон, его оптика, полная вины, и Нокаут, его цинизм смытый шоком, стояли в затишье после бури. Тень Прайма, её тёмная фигура на фоне трона, наблюдала, а багровый свет Разлома заливал зал, контрастируя с ярким энергоном, текущим из раны Ориона. Пепел оседал, как саван, а тронный зал, разрушенный и скорбный, стал свидетелем угасания искры, которая могла спасти Кибертрон — или, возможно, её возрождения.
Тронный зал Цитадели Праймов, окутанный скорбной тишиной, был погружён в мрак, пронизанный багровым сиянием Разлома, которое лилось сквозь расколотый купол, как кровь небес. Разрушенные колонны, покрытые трещинами и копотью, отбрасывали длинные тени на пол, усеянный обломками и лужами сияющего энергона. Пепел, кружившийся в воздухе, оседал на расколотые плиты, а запах горелого металла и разрушения смешивался с тяжёлым дыханием героев, окруживших умирающего Ориона Пакса. Тень Прайма, её чёрная броня, пронизанная багровыми венами, возвышалась у трона, её ядовито-зелёная оптика наблюдала за сценой с холодной насмешкой. Но в этот момент, когда надежда, казалось, угасла, в сердце трагедии зародилась тайна — свет, который мог изменить всё.
Орион Пакс лежал на расколотом полу, его красно-синяя броня, истекающая энергоном, тускнела, словно теряя последние искры жизни. Рана в его груди, пробитая клинком лейтенанта Тени Прайма, сочилась сияющей жидкостью, которая стекала на плиты, смешиваясь с пеплом. Его голубая оптика, некогда пылающая верой, теперь едва мерцала, угасая с каждым слабым вдохом. Но кристалл «Эха Искры», вделанный в его броню рядом с символом автоботов, до этого тёмный и безжизненный, начал пробуждаться. Сначала это было едва заметное свечение — мягкое, золотое, как первый луч рассвета, — но оно быстро стало ярче, пульсируя в ритме его угасающей искры, словно второе сердце, бьющееся за него.
Камера запечатлела крупный план кристалла: его грани, гладкие и древние, начали сиять, испуская лучи, которые прорезали дым и мрак зала. Свет, чистый и тёплый, отражался в изумрудной оптике Элиты-1, стоявшей на коленях рядом с Орионом. Её золотисто-розовая броня, покрытая шрамами и энергоном, сияла в этом сиянии, а её руки, всё ещё прижимавшие рану, замерли, когда она заметила перемену. Её оптика расширилась, слёзы энергона, стекавшие по её лицу, сверкнули, как драгоценности, и её голос, дрожащий от смеси боли и удивления, нарушил тишину.
— Что… это? — прошептала она, её взгляд метнулся от кристалла к лицу Ориона.
— Орион, ты чувствуешь это?
Низкий, мелодичный гул, исходящий от кристалла, начал нарастать, заглушая треск тлеющих обломков и далёкий рёв Разлома. Звук был живым, почти осязаемым, словно древний гимн, пробуждающий что-то давно забытое. Он эхом отдавался в стенах зала, заставляя пепел дрожать в воздухе, а лужи энергона — рябить, как от невидимого ветра. Свет кристалла, теперь яркий и пульсирующий, синхронизировался с ритмом искры Ориона, и на мгновение казалось, что его угасающая жизнь цепляется за этот свет, как за спасательный трос.
Айронхайд, его массивная серая броня с красными акцентами покрытая копотью, шагнул ближе, его тяжёлое орудие всё ещё сжималось в руках, но его суровое лицо, искажённое скорбью, теперь выражало тревогу. Его тёмная оптика сузилась, отражая золотое сияние, и он пробормотал, его голос, грубый, как скрежет металла, был полон настороженности:
— Это… не просто артефакт. Что-то происходит, Элита. — Его взгляд метнулся к Тени Прайма, словно ожидая, что она вот-вот прервёт этот момент.
Мегатрон, стоявший в стороне, был неподвижен, его тёмно-серая броня с багровыми акцентами отражала багровый свет Разлома, контрастируя с золотым сиянием кристалла. Его красная оптика, полная шока и вины, теперь сузилась, а лицо, покрытое шрамами, напряглось, словно он пытался осмыслить происходящее. Его клинок, опущенный, дрожал в его руке, а символ десептиконов на его груди сиял багровым, но его свет казался тусклым рядом с пробуждающимся кристаллом.