— Что опять, Орион? — сказал он, его голос был низким, с ноткой насмешки, что резала тишину, как бур резал камень в поисках энергона, что был его жизнью в шахтах.
— Ты выглядишь, будто увидел призрака одного из твоих пыльных Праймов. Эти твои панели шепчут тебе новые сказки, или ты просто перегрелся от всей этой пыли? Говори, или я начну ломать их, чтобы вытащить хоть что-то полезное — мне надоело стоять тут, как шахтёр без дела.
Орион отключился от панели, его рука задрожала, как будто всё ещё держала Искру, чей свет горел в его памяти, и он повернулся к Мегатрону, его голос был хриплым, но полным напряжения, как металл, что гнулся под ударами судьбы, что била его в катакомбах.
— Это не сказки, — ответил он, его оптика встретилась с взглядом шахтёра, и в ней мелькнула искра — не страх, а решимость, что родилась в бездне, когда они столкнулись с тьмой.
— Это она. Искра. Её энергия осталась в нас, когда мы взяли её, и она говорит через архивы. Ты не слышишь её? Этот шепот — она зовёт нас, Мегатрон, прямо через металл. Она хочет, чтобы мы узнали правду о Квинтессонах, о разломе, о том, что Трион сделал с ней. Это не просто данные — это "Эхо Искры", её голос, что живёт в нас, в этом месте.
Мегатрон шагнул ближе, его тень упала на панель, закрывая слабый свет символов, и его когти слегка царапнули металл, оставив тонкую борозду, что наполнилась пылью, как след шахтёра в туннеле, что он прокладывал в поисках свободы, что была его мечтой. Его ухмылка исчезла, сменившись мрачной сосредоточенностью, и он наклонил голову, как будто прислушивался к чему-то в тишине, что давила на него сильнее, чем стены шахт, что он разносил в своём гневе.
— Шепот? — Он фыркнул, но его голос стал ниже, серьёзнее, как рокот шахт, что звал его обратно, но не мог удержать, как бур, что пробивал камень, но не находил выхода.
— Я слышу только гул в своей голове, Орион, как перегретый двигатель, что готов взорваться от жара. Но если это она, пусть говорит громче — я не шахтёр, что копается в крошках энергона, выискивая их в пыли. Я беру, что хочу, и разношу то, что мешает. Что она шепчет тебе, архивариус? Ещё одну головоломку, что заведёт нас в новую дыру, полную тварей вроде Легиона? Или что-то, что я могу разнести клинком, чтобы почувствовать её силу в своих руках?
Орион покачал головой, его оптика сузилась, как будто могла пробить броню шахтёра, что стояла перед ним, как стена, что скрывала его искру, и он шагнул к Мегатрону, его голос стал резче, как лезвие, что резало тишину, как бур резал камень, что он знал лучше, чем кто-либо.
— Она не просто шепчет, — сказал он, и его слова были как удары молота, что выковывали правду из металла веков, что хранили её в этих архивах.
— Она показывает, Мегатрон. Я видел Квинтессонов — машины с щупальцами, что пришли до нас, что ранили Искру в самом начале, когда Кибертрон был молод. Первый Прайм пал, защищая её, и разлом родился в тот момент, как их тень накрыла её свет — тень, что была холоднее шахт, что ты ненавидишь. Трион не спас её — он запечатал, чтобы скрыть свою вину, чтобы спрятать то, что они сделали с ней, с нами. Это "Эхо Искры" — её энергия в нас, в этом металле, и она хочет, чтобы мы узнали правду. Ты не чувствуешь её? Она в тебе тоже, Мегатрон — её жар, её боль, её крик, что ты слышал в шахтах, но не знал, что это она.
Мегатрон замер, его когти сжались на рукояти клинка, что висел у его бока, и он бросил взгляд на панель, как будто мог увидеть этот шепот в её тусклом сиянии, разрубить его, чтобы вытащить суть, что резала его искру, как осколок металла, что застрял в суставах после шахтёрских смен. Его броня задрожала, как будто он тоже почувствовал этот шепот, этот жар, что горел в нём, и его голос стал тише, почти угрожающим, как рокот шахтёрского бура перед обвалом, что хоронил всё на своём пути.
— Чувствую? — Он усмехнулся, но смех был горьким, как выхлоп старого двигателя, что глох в шахтах, оставляя его в темноте.
— Я чувствую жар, Орион, как будто что-то горит внутри, как шахтный огонь, что пожирает всё, если его не остановить — огонь, что я разжигал в мечтах, когда ломал камень, чтобы выбраться. Но если это она, пусть говорит яснее — я не копаюсь в пыли, как ты, я беру то, что моё. Квинтессоны, разлом — мне плевать на их пыльные тайны, на их шепот. Я взял её, чтобы разнести цепи Совета, чтобы Каон поднялся из пепла, а не чтобы слушать её слёзы или твои сказки. Что она хочет от нас? Ещё одну битву, где я могу разрубить врага? Или чтобы мы сгорели в её огне, как Трион боялся, пока прятался за своими псами?