Мегатрон, его тёмно-серая броня с багровыми акцентами, покрытая шрамами и копотью, отражала золотое сияние Оптимуса, но её холодный блеск казался тусклым, как будто тьма в его искре поглощала свет. Его клинок, всё ещё сжимаемый в руке, дрожал, металл скрипел под его хваткой, а пальцы оставляли вмятины в рукояти, выдавая напряжение, бурлящее внутри. Камера запечатлела крупный план его лица: шрамы, пересекающие суровые черты, напряжённые губы, сжатые в тонкую линию, и красная оптика, где золотой свет битвы смешивался с багровым огнём его гнева. Его взгляд был прикован к Оптимусу, чья броня, красно-синяя с золотыми акцентами, сияла, как звезда, а энергонный клинок рассекал воздух с грацией и мощью, сокрушая Тень Прайма. Контраст между сияющим Оптимусом, чья фигура излучала мудрость и силу, и тёмной, гневной фигурой Мегатрона, окутанной багровым светом Разлома, подчёркивал их раскол, как пропасть, разделяющую свет и тьму.
Оптимус, его голубая оптика пылающая, ударил Тень Прайма, его клинок вонзился в её броню, и она рухнула, её алые глаза потухли. Зал задрожал, обломки посыпались, а золотое сияние кристалла Сердца Прайма на его груди вспыхнуло ярче, как маяк, ведущий Кибертрон к спасению. Мегатрон, наблюдая это, почувствовал, как его искра сжалась, словно от удара. Он видел не спасителя, а соперника — того, кто получил силу, которую он сам жаждал, силу, которая, как он верил, должна была принадлежать ему. Его оптика сузилась, а лицо исказилось, гнев и зависть, как яд, отравляли его мысли.
— Почему ты, Пакс? — пробормотал он, его голос, низкий и хриплый, был едва слышен в грохоте битвы. Его слова, пропитанные горечью, были как рана, открытая перед самим собой.
— Эта сила… она должна была быть моей. — Его клинок треснул в руке, металл не выдержал его хватки, и багровый свет Разлома, отражённый в его броне, усилил его мрачную ауру, как будто тьма откликнулась на его ярость.
Элита-1, её золотисто-розовая броня сияющая, заметила его движение, её изумрудная оптика метнулась к нему.
— Мегатрон! — крикнула она, её голос, полный тревоги, прорезал шум.
— Ты видишь, что он делает ради нас всех! Остановись! — Её слова, искренние и мольбенные, были попыткой достучаться до того, кем он когда-то был, но её взгляд, полный надежды, встретил лишь холодную стену его гнева.
Мегатрон, его красная оптика вспыхнула, повернулся к ней, его лицо, покрытое шрамами, исказилось от презрения.
— Ради вас? — прорычал он, его голос, как раскат грома, был полон яда. — Он украл мою судьбу! Этот свет… он не для него! — Его клинок поднялся, как будто он готов был броситься в бой, но его взгляд вернулся к Оптимусу, чья фигура, сияющая и непреклонная, стояла над поверженной Тенью Прайма. Зависть, как пламя, пожирала его искру, а ярость, новая и более глубокая, укрепляла его решимость — он не склонится перед этим светом.
Айронхайд, его серая броня истекающая энергоном, шагнул вперёд, его тёмная оптика сузилась, а кулаки сжались.
— Ты никогда не поймёшь, Мегатрон, — прорычал он, его голос, грубый, как скрежет стали, был полон гнева.
— Прайм сражается за Кибертрон, а ты — только за себя! — Его броня скрипела, но он стоял твёрдо, готовый защищать Оптимуса, даже если это будет его последним боем.
Мегатрон, его оптика мельком взглянула на Айронхайда, но его слова не достигли цели. Его взгляд вернулся к Оптимусу, чья броня сияла, как звезда, а голос, глубокий и властный, произнёс:
— Тьма падёт, и Кибертрон возродится.
— Эти слова, полные мудрости и веры, были как клинок, вонзённый в искру Мегатрона, усиливая его ярость. Он видел в Оптимусе не брата, не героя, а символ всего, что он потерял — и того, что он поклялся отнять.
Нокаут, его глянцевая чёрно-красная броня мелькающая в тени, перехватил бластер, его жёлтая оптика металась между Мегатроном и Оптимусом.
— Мегатрон, ты серьёзно? — пробормотал он, его голос, дрожащий от нервов, был полон тревоги.
— Этот парень только что разнёс Тень Прайма! Может, пора… ну, знаешь, отступить? — Его слова, лишённые привычного сарказма, выдавали страх, но Мегатрон даже не взглянул на него, его оптика была прикована к Оптимусу, как будто весь мир сузился до этого сияющего соперника.
Камера запечатлела крупный план лица Мегатрона: его красная оптика пылала, отражая золотое сияние битвы, а шрамы, пересекающие его черты, казались глубже, как трещины в его искре. Его губы искривились в горькой усмешке, а клинок, треснувший в его руке, сиял багровым, как знамя его ярости. Контраст между ним и Оптимусом был разительным: сияющий Прайм, чья броня излучала свет и надежду, и Мегатрон, чья тёмная фигура, окутанная багровым мраком, воплощала гнев и зависть. Его кулак сжался, металл затрещал, а его оптика вспыхнула, как будто он принял решение, которое определит их вечное соперничество.