Мегатрон шагнул ближе, его тень накрыла Ориона, как буря, что могла бы разнести архивы в щебень, и его когти слегка царапнули панель, оставив ещё одну борозду, что наполнилась пылью, как шахтёр оставлял след в камне, что был его жизнью. Его оптика вспыхнула, и он наклонился к архивариусу, его голос стал резким, как лезвие, что рубило металл, но в нём мелькнула тень — не гнев, а что-то глубже, как эхо шахтёрских песен о свободе, что он пел в темноте, когда ломал камень, мечтая о дне, когда его голос будет услышан.
— Ответ? — Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула искра — не просто вызов, а любопытство, что он не хотел признавать, как шахтёр не признавал усталости, ломая камень день за днём. — Ты и твои ответы, Орион. Я взял Искру, чтобы разнести цепи, чтобы Каон поднялся из пепла, чтобы мой голос гремел громче, чем их золотые башни, а не чтобы слушать её шепот или копаться в твоих жестянках с их пылью. Но если эта тьма зовёт меня, пусть приходит — я встречу её с клинком в руках, как встречал обвалы, что хоронили моих братьев. Что дальше? Ты сидишь тут, шепчешься с пылью, пока я стою, как шахтёр без бура, без цели? Дай мне что-то, что я могу разрубить, что я могу разнести, или я начну ломать эти панели, чтобы вытащить её голос сам — пусть говорит, или я заставлю её кричать!
Орион кивнул, его рука сжала панель, и он подключился снова, его процессор загудел, как будто "Эхо Искры" усиливалось, питаясь их близостью, их искрами, что теперь были связаны с ней, как шахтёр был связан с туннелем, что он прокладывал в темноте. Свет панели стал ярче, и воздух задрожал, как будто металл ожил, отзываясь на их присутствие, на их спор, что резал тишину, как молот резал шахтёрский камень, что был их судьбой. Перед ними вспыхнул новый образ: тёмный зал, где Квинтессоны стояли над Искрой, их щупальца тянулись к ней, как змеи, что искали добычу, их синие глаза горели, как звёзды, что угасли в пустоте, и Трион — молодой, с бронёй, что сияла золотом, как солнце над Иаконом в его лучшие дни, — вонзал копьё в её свет, его голос был полон страха, что резал металл, как шахтёрский бур: «Она слишком велика, слишком опасна». Искра раскололась, её свет мигнул, и тьма хлынула из разлома, густая и живая, как нефть, что текла из недр, что Мегатрон знал лучше, чем кто-либо.
Но теперь Орион увидел больше — фигуру в тенях, чья тень была длиннее, чем у Триона, чья броня была как ночь, что пожирала звёзды, и чей голос шептал, глубокий и древний, как шахты, что были старше Каона: «Ты не остановишь её — ты лишь дашь мне время». Тьма поднялась, и в ней мелькнули глаза — не синие, как у Квинтессонов, а красные, как оптика Мегатрона, но старше, глубже, как угли, что горели в начале времён, как огонь, что он разжигал в мечтах о свободе.
Орион отключился, его броня задрожала, как будто он всё ещё стоял в том зале, где тьма шептала, и он отступил, его голос был хриплым, как будто он кричал в бездну, что открылась перед ним, как шахта, что вела в никуда.
— Трион не просто запечатал её, — сказал он, его оптика встретилась с взглядом Мегатрона, и в ней мелькнула тень страха, что он не мог скрыть, как шахтёр не мог скрыть дрожь перед обвалом.
— Он ранил её, чтобы остановить что-то — кого-то. Эта тьма… там был голос, не её, а другой, старше, глубже, как шахты, что ты знаешь. "Эхо Искры" показывает нам это — она хочет, чтобы мы знали, что он скрывал. Ты видел это, Мегатрон? Ты слышал его в бездне? Те красные глаза… они были как твои, но не твои — как будто они знают тебя, как ты знаешь огонь.
Мегатрон замер, его когти сжались на рукояти клинка так, что металл скрипнул, как шахтёрский бур, что ломал камень день за днём, и он бросил взгляд на панель, как будто мог разрубить её, чтобы вытащить правду, что резала его искру, как осколок металла, что застрял в суставах после смены. Его броня задрожала, и он шагнул к Ориону, его голос стал тише, почти угрожающим, как рокот шахтёрского бура перед обвалом, что хоронил всё на своём пути, но в нём мелькнула тень — не страх, а узнавание, что он не хотел признавать, как шахтёр не признавал усталость, что ломала его.
— Голос? — Он кивнул, и его ухмылка исчезла, сменившись мрачной решимостью, что была как шахтёрский бур, что не знал преград, что ломал камень, чтобы найти свет.
— Я слышал его — "Я свободен". Он был как шахтный огонь, что гудел в туннелях, но глубже, старше, как будто он знал меня, как будто он был мной, но больше, как будто он пел те песни, что я пел в шахтах, но громче, глубже. Красные глаза? — Он фыркнул, но его оптика сузилась, и в ней мелькнула искра — не гнев, а что-то, что он не мог назвать, как шахтёр не мог назвать свет в конце туннеля, что он никогда не видел. — Если это не она, то кто? И почему я чувствую его жар, как будто он зовёт меня, как будто он хочет, чтобы я разнёс всё, что Трион построил, чтобы я стал этим огнём, что сжигает цепи? Говори, Орион — что это за тьма, и почему она знает меня лучше, чем ты?