Айронхайд, его массивная серая броня с красными акцентами, истекающая энергоном, стоял справа, его тёмная оптика горела смесью гнева и скорби. Его грудь, пробитая и покрытая шрамами, вздымалась тяжело, а кулаки, треснувшие от битвы, сжимались, как будто он искал врага, чтобы выплеснуть свою боль. Символ автоботов на его нагруднике сиял, но был покрыт копотью, как знак их хрупкой победы. Его суровое лицо, покрытое шрамами, напряглось, когда он посмотрел на далёкие силуэты десептиконов, и его губы искривились в горькой гримасе. Он опёрся на обломок стены, металл затрещал под его весом, но он не говорил, его молчание было громче любых слов, как клятва защищать автоботов до последнего вздоха.
На другой стороне Иакона, в тенях дымящихся руин, Мегатрон, его тёмно-серая броня с багровыми акцентами, возвышался, как мрачный титан. Его красная оптика, пылающая, как раскалённые угли, смотрела на город с холодной решимостью, а символ десептиконов на его груди пылал багровым, как знамя его амбиций. Шрамы на его броне, глубокие и свежие, сияли в полумраке, а клинок, сжимаемый в руке, отражал серебристый свет, как предвестник новой войны. Его лицо, покрытое шрамами, было искажено презрением, но в его оптике мелькнула тень зависти, когда он взглянул на сияющую фигуру Оптимуса вдали. Камера запечатлела его силуэт: тёмный, угловатый, окутанный дымом, он стоял как воплощение разрушения, готового поглотить Кибертрон.
Нокаут, его глянцевая чёрно-красная броня, потускневшая от пыли, стоял позади Мегатрона, его жёлтая оптика металась, отражая тревогу. Символ десептиконов на его плече сиял багровым, но его поза, напряжённая и сгорбленная, выдавала неуверенность. Его бластер, сжимаемый в руке, дрожал, а лицо, лишённое привычной насмешки, выражало смесь страха и преданности. Позади них вырисовывались другие десептиконы, их брони, тёмные и угловатые, растворялись в тенях, а оптика горела багровым, как искры, готовые разжечь пожар. Стены за ними были покрыты выжженными символами десептиконов, их багровые линии контрастировали с золотыми символами автоботов, нанесёнными на руины по другую сторону города.
Камера поднялась, показывая широкий панорамный вид разделённого Иакона: слева — руины, где стояли автоботы, их брони сияли в серебристом свете, а символы автоботов на стенах сияли золотом, как маяки надежды. Справа — дымящиеся развалины, где десептиконы занимали позиции, их тёмные фигуры растворялись в тенях, а багровые символы пылали, как угроза. Контраст света и тени подчёркивал раскол, разделивший город, как шрам, пересекающий сердце Кибертрона. Пепел оседал, укрывая павших, их брони, автоботов и десептиконов, лежали бок о бок, как трагическое напоминание о цене войны.
Элита-1, её голос, хриплый и тихий, прорезал тишину:
— Это… всё, что осталось от нашего дома? — Её изумрудная оптика скользнула по руинам, её слова, полные скорби, повисли в воздухе, как пепел. Она повернулась к Оптимусу, её взгляд искал ответа, но нашёл лишь его молчание.
Оптимус, его голубая оптика потухла, ответил, его голос, глубокий и тяжёлый, был полон боли:
— Это могила нашего прошлого, Элита. Но пока мы стоим, есть надежда на будущее. — Его слова, произнесённые с непреклонной верой, были как клятва, но его оптика, отражавшая пепел и рассвет, говорила о тяжести, которую он нёс. Он повернулся к Айронхайду, его взгляд был твёрдым, но полным благодарности за их верность.
Айронхайд, его тёмная оптика вспыхнула, кивнул, его голос, грубый, но искренний, прогремел:
— Десептиконы хотят войны? Мы дадим им бой, Прайм. За каждого павшего. — Его кулак ударил по ладони, металл затрещал, а его броня, покрытая шрамами, сияла, как будто он черпал силы из своей скорби.
Вдалеке Мегатрон, его красная оптика сузилась, пробормотал, его голос, низкий и ядовитый, был едва слышен:
— Этот мир принадлежит сильным. И я докажу, кто достоин его. — Его слова, полные холодной ярости, были как приговор, брошенный Кибертрону. Он повернулся к Нокауту, его взгляд заставил того вздрогнуть.