— Проклятые жестянки! Они заберут Иакон только через мой корпус! — Его слова, полные ярости, были как вызов, но его броня, дрожащая, выдавала, что даже его сила иссякает.
Бамблби, его жёлто-чёрная броня, покрытая царапинами и копотью, метался среди обломков, его голубая оптика сияла отвагой, но теперь в ней мелькала паника. Его бластер, компактный, но смертоносный, подавлял дронов, но их рой не отступал. Символ автоботов на его груди сиял золотом, но его свет терялся в дыму. Камера показала его в движении: он уклонился от лазерного луча, его броня заискрила, и прыгнул за укрытие, но взрыв поднял облако пыли, заставив его упасть.
— Прайм! Они везде! — крикнул он, его голос, звонкий, но дрожащий, был полон страха. Он поднялся, его оптика сузилась, и выстрелил в дрона, но его взгляд, брошенный на горящий город, отражал ужас перед концом.
Рэтчет, его бело-оранжевая броня, покрытая ржавчиной и свежими пробоинами, пробирался через дым, его красная оптика сузилась от сосредоточенности. Его инструменты, встроенные в руки, гудели, но медицинский пост, где он спасал раненых, был охвачен огнём. Символ автоботов на его плече сиял, но его свет мерк в пламени. Камера запечатлела его в действии: он вытащил автобота из-под обломков, но взрыв разнёс укрытие, и его броня заискрила.
— Чтоб вас, десептиконы! — прорычал он, его голос, хриплый, но полный упрямства, скрывал скорбь.
— Я не дам вам забрать их всех! — Он активировал сварочный инструмент, но его оптика, мельком взглянувшая на падающую стену, отражала безысходность.
Камера показала крупный план: золотой символ автоботов, выгравированный на рухнувшей стене, сиял в зареве, но багровое пламя, жадное и неумолимое, лизнуло его, и металл начал плавиться, символ исчез в огне, как надежда, поглощённая тьмой. Пепел, кружившийся в воздухе, оседал на брони автоботов, как саван, а крики павших, смешиваясь с рёвом взрывов, создавали трагическую мелодию конца. Десептиконы, их тёмные фигуры, сияющие багровыми символами, прорывали оборону, их танки дробили обломки, а дроны, гудящие, как рой, сбрасывали бомбы, разрывая улицы.
Камера поднялась, показывая панораму горящего Иакона: шпили, некогда сияющие, рушились, их обломки падали, как метеоры, поднимая столбы пыли. Взрывы озаряли небо, дым поднимался к Разлому, его багровое сияние пульсировало, как сердце войны. Улицы, охваченные огнём, были усеяны обломками и телами павших, их брони, автоботов и десептиконов, лежали бок о бок, как трагическое напоминание о цене раскола. Баррикады автоботов, их щиты, мигающие и лопающиеся, рушились, а медицинские посты, объятые пламенем, исчезали в дыму.
Оптимус, его клинок отразил последний заряд, но танк десептиконов нацелился на баррикаду. Он повернулся к своим бойцам, его оптика, голубая, но затуманенная, встретилась с их взглядами.
— Мы сражались с честью, — сказал он, его голос, глубокий, но дрожащий, был полон скорби.
— Но Иакон… мы не можем его спасти. — Его слова, как приговор, повисли в воздухе, а его броня, сияющая, задрожала, когда взрыв разнёс баррикаду, подняв облако огня.
Элита, её оптика полна слёз, шагнула к нему, её голос, надломленный, прошептал:
— Оптимус… что теперь? — Её рука, дрожащая, коснулась его брони, как будто ища опоры, но её взгляд, устремлённый на горящий город, отражал конец.
Бамблби, поднявшись из пыли, крикнул, его голос, полный паники:
— Прайм, мы не можем просто уйти! Это наш дом! — Его оптика, голубая, но расширенная, отражала пламя, а его броня, покрытая копотью, дрожала, как будто он отказывался принимать поражение.
Рэтчет, его инструменты затихли, посмотрел на павших, его оптика сузилась.
— Я не смог их спасти… — пробормотал он, его голос, хриплый, был полон вины. Он повернулся к Оптимусу, его слова, твёрдые, но полные скорби:
— Прайм, если мы уйдём, что останется от нас? — Его взгляд, устремлённый на горящий Иакон, отражал боль старого друга, видевшего конец их мира.
Айронхайд, его пушки затихли, ударил кулаком по земле, его голос, полный ярости, прогремел:
— Я не побегу! Пусть заберут меня, но я заберу их с собой! — Его оптика, тёмная, пылала, но его броня, пробитая, истекала энергоном, выдавая, что даже его сила иссякла.
Камера показала финальную панораму: Иакон, охваченный огнём, его шпили рушились, улицы тонули в дыму, а Разлом в небе пульсировал, как зловещее сердце. Оптимус, его броня сияла в пламени, стоял среди своих бойцов, их оптика отражала скорбь и отчаяние. Элита, её рука на его плече, смотрела на падающий город. Бамблби, его броня дрожала, сжимал бластер. Рэтчет, его инструменты затихли, стоял над павшими. Айронхайд, его кулаки сжаты, смотрел на врага. Пепел оседал, укрывая их, как саван, а золотые символы автоботов, сиявшие на руинах, исчезали в пламени, знаменуя падение Иакона и конец надежды.