Орион шагнул ближе, его рука легла на плечо Мегатрона, и их броня звякнула, как знак их хрупкого союза, что держался на тонкой нити, как шахтёр держался за бур, что был его жизнью, но был прочнее, чем металл шахт, что не сломал его. Его голос был полным решимости, как клятва, что он вырезал бы в архивах, что знал лучше, чем кто-либо.
— Потому что он — часть разлома, — сказал он, и его слова были как удары молота, что выковывали правду из металла веков, что хранили её в этих залах.
— "Эхо Искры" — это её голос, её крик, что остался в нас, когда мы коснулись её в бездне, когда мы разорвали цепи Триона, что держали её, как шахты держали тебя.
Тьма — это его голос, его жар, что знает тебя, потому что ты — пламя, что может разнести всё, как ты разнёс Триона, как ты хотел разнести стены шахт, что пели тебе о свободе. Трион боялся её свободы, но не только её — он боялся того, что она выпустит, того, что Квинтессоны оставили, что он запечатал вместе с ней в начале времён, когда шахты ещё не звали тебя, а звёзды сияли над Кибертроном. Мы взяли её, Мегатрон, и теперь мы должны встретить это — вместе. Ты хочешь огня? Он идёт, и он знает тебя, как ты знаешь шахты, как ты знаешь жар энергона в камне. Мы должны быть готовы — не просто сражаться, а понять, что он хочет от нас, или Каон сгорит вместе с Иаконом, и твоя свобода станет пеплом, что ты не сможешь разнести.
Мегатрон ухмыльнулся, его клинок поднялся, и его тень пересекла панель, как лезвие, что могло бы разрубить судьбу, что сковывала его в шахтах, что пела ему о свободе, что он хотел взять. Его оптика вспыхнула, и в ней мелькнула искра — не согласия, а вызова, что он бросал не только Ориону, но и тьме, что шептала из разлома, что знала его, как он знал шахты.
— Готов, — прорычал он, и его голос был как рокот шахт, что звали его обратно, но не могли удержать, как бур, что ломал камень, чтобы найти свет.
— Пусть приходит, Орион. Я выжил в шахтах, я выжил Триона, я выживу и это. Если он знает меня, я разнесу его, как разнёс всё, что стояло на моём пути — как разнёс бы стены шахт, что пели мне о свободе, что я взял в бездне. Но если он хочет огня, я дам ему такой пожар, что Каон поднимется из его пепла — с тобой или без тебя, архивариус. Пусть шепчет — я заставлю его кричать.
Архивы задрожали, как будто "Эхо Искры" усиливалось, питаясь их словами, их искрами, что теперь были связаны с ней, как шахтёр был связан с туннелем, что он прокладывал в темноте, и свет панелей стал ярче, отражая их тени, что сплелись в полумраке, как свет и пламя, что могли сгореть вместе. Тишина была обманчивой, как затишье перед бурей, что могла бы расколоть Кибертрон на части, и где-то в глубине планеты тьма из разлома шептала, её голос становился громче, как бур, что пробивал металл, готовясь выйти на свет, что они пробудили. Панель мигнула, и новый образ мелькнул перед ними — тень с красными глазами, что стояла над разломом, её броня была как ночь, что пожирала звёзды, и её голос прогремел, древний и голодный, как шахты, что пели о свободе:
«Я ждал вас». Орион и Мегатрон замерли, их искры сжались, как шахтёр сжимался перед обвалом, и архивы затихли, как будто Кибертрон сам ждал их следующего шага, их выбора, что мог разнести его или спасти.
Полумрак архивов Иакона сгустился, как будто тени прошлого, разбуженные "Эхо Искры", начали оживать, стекая с металлических стен, что хранили молчаливую память Кибертрона. Кристаллические лампы мигали, их свет дрожал, как угасающее дыхание, отбрасывая блики на панели, покрытые пылью веков, что оседала на них, как пепел звёзд, что угасли ещё до рождения шахт Каона. Орион Пакс стоял перед одной из них, его красно-синяя броня, исцарапанная и запылённая, казалась чужой в этом месте, но золотые искры, что мелькали на её поверхности — остатки энергии Искры Мультиверсума — были как маяки, что связывали его с ней, с её голосом, что шептал в его искре. Воздух был тяжёлым, пропитанным сухим запахом ржавчины и слабым привкусом старого энергона, и каждый звук — от шагов до слабого гудения панелей — отдавался эхом, как зов из глубин, где разлом открыл свои красные глаза, что теперь горели в его памяти.
Орион подключился к панели, его пальцы дрожали, всё ещё ощущая тепло Искры, что они с Мегатроном вырвали из цепей Триона, и поток данных хлынул в его процессор, как буря, что могла бы разнести его мысли в щебень. Но теперь данные были живыми — символы пульсировали, как сердце, что билось в металле, и воздух задрожал, как будто "Эхо Искры" оживило архивы, питаясь их искрами, что теперь были связаны с ней. Шепот стал громче, мягкий, но настойчивый, как ветер, что касался его брони в бездне, и голос Искры прорезал тишину: