Айронхайд, его тёмная оптика вспыхнула гневом, ударил кулаком по обломку, металл разлетелся.
— Уйти?! — прорычал он, его голос, грубый, как скрежет стали, был полон ярости.
— Я скорее сгорю здесь, чем побегу от этих жестянок! Прайм, ты не можешь это серьёзно! — Его броня, пробитая, дрожала, а его взгляд, устремлённый на Оптимуса, был как вызов, но в его оптике мелькнула тень страха перед концом.
Бамблби, его жёлтая броня дрожала, шагнул ближе, его голос, звонкий, но надломленный, был полон паники:
— Прайм, мы не можем бросить Кибертрон! Это всё, что у нас есть! Где мы будем… что мы будем? — Его голубая оптика, расширенная, отражала пламя, а его руки, сжимающие бластер, дрожали, как будто он цеплялся за свой дом, который рушился перед ним.
Рэтчет, его красная оптика сузилась, посмотрел на павших, его голос, хриплый и усталый, был полон горечи:
— Я видел, как умирают наши братья, Оптимус. Я чинил их, пока мои инструменты не ломались. Если мы уйдём, за что они погибли? — Его броня, покрытая шрамами, скрипела, а его взгляд, устремлённый на Оптимуса, был полон боли старого друга, видевшего слишком много потерь.
Оптимус, его оптика смягчилась, но его голос, дрожащий, но твёрдый, ответил:
— Я не хочу этого, мои друзья. Кибертрон — моя искра, мой дом. Но Искра Мультиверсума предупредила меня: если мы останемся, наш народ исчезнет, и всё, за что мы сражались, будет потеряно. — Он повернулся к Разлому, его багровый свет отразился в его оптике, и продолжил, его слова, полные решимости:
— Мы уйдём, чтобы спасти то, что осталось. Чтобы наш свет, свет автоботов, зажёгся вновь в ином месте. — Его кристалл вспыхнул золотом, как будто подтверждая его клятву, а его броня, сияющая в пламени, стояла как маяк в тьме.
Камера запечатлела крупный план его лица: голубая оптика, полная скорби и решимости, отражала огонь и пепел, а шрамы, покрытые копотью, сияли, как свидетельство его бремени. Его губы дрогнули, как будто он проглотил невысказанную боль, а его взгляд, устремлённый на своих бойцов, был полон любви и ответственности. Пепел оседал на его броне, пламя лизнуло его ноги, но он не шевельнулся, его фигура, величественная и трагическая, стояла как символ надежды, даже в момент поражения.
Камера медленно отъехала, показывая Оптимуса среди руин, его броня сияла в зареве, окружённая бойцами, их оптика отражала скорбь и неверие. Элита, её рука всё ещё на его броне, смотрела на него с болью. Айронхайд, его кулаки сжаты, смотрел на горящий город. Бамблби, его бластер опущен, дрожал. Рэтчет, его инструменты затихли, смотрел на павших. Иакон, охваченный огнём, рушился вокруг них, его шпили падали, дым поднимался к Разлому, а крики и взрывы затихали, как эхо умирающего мира. Пепел, кружившийся в воздухе, укрывал их, как саван, а золотые символы автоботов, сиявшие на обломках, исчезали в пламени, знаменуя конец их дома и начало тяжёлого пути в неизвестность.
Иакон, израненный и пылающий, был погребён под пеплом и скорбью, его руины, объятые багровым пламенем, стонали, как умирающий титан. Расколотые шпили, рухнувшие мосты и улицы, усеянные обломками, тонули в дыму, а Разлом в небе, его багровое сияние, пульсировало, как зловещее сердце, отравляющее Кибертрон. Среди этого апокалиптического хаоса, в тени разрушенной Цитадели Праймов, автоботы собрались вокруг Оптимуса Прайма, их брони, израненные и покрытые копотью, дрожали от усталости и боли. Пепел оседал на их плечах, как саван, а далёкие взрывы напоминали о наступлении десептиконов, чьи багровые символы мелькали в огне. В этот момент, когда надежда угасала, как звёзды в утреннем небе, Оптимус, его голубая оптика пылающая решимостью, раскрыл свой план — отправить Аллспарк, концентрированную суть Искры Мультиверсума, в космос, чтобы спасти наследие их расы и не дать Мегатрону завладеть его силой. Это была отчаянная надежда, смешанная с трагизмом, где свет Матрицы Лидерства стал последним маяком в тьме умирающего Кибертрона.
Оптимус Прайм, его красно-синяя броня с золотыми акцентами, покрытая шрамами и пятнами энергона, стоял в центре разрушенного зала, его фигура, массивная и величественная, сияла в отблесках пламени. Его шлем, с удлинёнными антеннами, отражал багровое зарево, а символ автоботов на груди, золотой и сияющий, был как клятва, связывающая его с их миссией. Камера запечатлела крупный план его лица: суровые черты, пересечённые шрамами, выражали скорбь, но в его голубой оптике, глубокой, как звёздное небо, горела непреклонная решимость. Его голос, глубокий и дрожащий, прорезал тишину, каждое слово было как удар молота, несущий одновременно боль и надежду: — Автоботы, Кибертрон потерян. Но наш народ, наша искра, ещё могут жить. — Его оптика скользнула по своим бойцам, их израненные фигуры отражали свет, а взгляды — смесь неверия и скорби.