— Линии чисты, Элита! — крикнул он, его голос, звонкий, но слегка дрожащий, был полон энергии.
— Этот старик ещё полетит! — Он хлопнул по корпусу "Ковчега", металл загудел, а его оптика вспыхнула, как будто он верил, что корабль чувствует его надежду.
Айронхайд, его серая броня с красными акцентами, пробитая и истекающая энергоном, работал у оружейного отсека, проверяя пушки "Ковчега". Его тёмная оптика, пылающая упрямством, сузилась, когда он заметил треснувший ствол. Его суровое лицо, покрытое шрамами, искривилось в рыке, а символ автоботов на груди сиял, несмотря на копоть. Он схватил сварочный аппарат, искры полетели, и прорычал:
— Если десептиконы погонятся за нами, эти пушки превратят их в металлолом! — Его голос, грубый, как скрежет стали, был полон решимости. Он повернулся к Рэтчету, работающему рядом, и добавил:
— Эй, док, убедись, что системы жизнеобеспечения не заглохнут! Я не хочу задохнуться в космосе! — Его слова, резкие, но искренние, скрывали тревогу за их будущее.
Рэтчет, его бело-оранжевая броня, покрытая ржавчиной и шрамами, стоял у медицинского отсека "Ковчега", его красная оптика сузилась от сосредоточенности. Его инструменты, встроенные в руки, гудели, подключая энергонные линии к стазис-капсулам. Его лицо, морщинистое и усталое, выражало смесь скорби и упрямства, а символ автоботов на плече сиял золотом. Камера запечатлела его в действии: он провёл диагностику, его пальцы, ловкие, но дрожащие, вводили команды в консоль, а его броня заискрила от шального разряда.
— Системы стабильны… пока, — пробормотал он, его голос, хриплый, но тёплый, был полон усталости. Он взглянул на Айронхайда и ответил:
— Не ной, Айронхайд! Если ты не перестанешь ломать всё вокруг, я приварю тебя к корпусу! — Его слова, с ноткой сарказма, скрывали заботу, а его оптика, мельком взглянувшая на "Ковчег", отражала надежду.
Камера показала сцены ремонта: автоботы, их брони сияющие в голубом свете ламп, работали в лихорадочном темпе. Искры сварки озаряли ангар, как звёзды, падающие на металл, а гул двигателей "Ковчега", пробуждающихся, сотрясал пол. Ящики с энергоном, их сияние пробивалось сквозь трещины, поднимались на борт, а кабели, толстые и пульсирующие, подключались к системам. Панели управления, покрытые пылью, оживали, их экраны мигали кибертронскими символами, а динамики издавали низкий гул, как дыхание пробуждающегося гиганта. Камера запечатлела крупный план: рука Оптимуса, покрытая шрамами, коснулась корпуса "Ковчега", его пальцы провели по гравировке, а его оптика, голубая и глубокая, отражала сияние эмблемы автоботов, как будто он чувствовал искру корабля.
Оптимус, стоя на мостике, повернулся к своим бойцам, его голос, глубокий и полный веры, прозвучал:
— "Ковчег" — наш последний шанс. Он унесёт Аллспарк в звёзды, где наш народ найдёт новый дом. Работайте, автоботы, как будто от этого зависит всё. Потому что так и есть. — Его слова, полные огня, вдохновили бойцов, их движения ускорились, а их оптика, сияющая в полумраке, отражала хрупкую надежду.
Элита, закончив загрузку, подошла к Оптимусу, её голос, тихий, но твёрдый, прозвучал:
— Этот корабль… он старше нас всех. Сможет ли он выдержать? — Её изумрудная оптика, полная тревоги, взглянула на "Ковчег", но её взгляд, встретившись с оптикой Оптимуса, смягчился, как будто его вера передавалась ей.
Оптимус, его оптика сузилась, ответил:
— "Ковчег" был построен для звёзд, Элита. Его искра горит, как наша. Он выдержит. — Его рука, сжатая в кулак, поднялась, как знак их единства, а его броня, сияющая, отражала свет, как маяк в тьме.
Камера поднялась, показывая впечатляющий вид: "Ковчег", его корпус сиял, двигатели гудели, а ангар, сотрясённый их мощью, дрожал. Автоботы, их бронины, мелькающие в искрах и свете, работали, — Оптимус на мостике, Элита у грузового отсека, Бамблби у двигателей, Айронхейд у пушек, Рэтчет в медицинском отсеке. Их золотые символы сияли, как звёзды, а "К"Ковчег", пробуждающийся, стал воплощением их надежды. Пепел, падающий сквозь трещины свода, сиял в голубом свете, а гул двигателей, нарастающий, был как сердцебиение нового мира. Агар, дрожал, стены трескались, но в этом напряжении рождалась надежда, что "Ковчег" станет их спасением.